Чтение онлайн

– Сколь многообразно и своеобычно может быть это принюхиванье! – периодически восхищались они в процессе демонстрации данного навыка, стараясь перещеголять друг друга.

Петропавел стоял с пожатыми плечами. Потом спросил:

– Если вы так умело принюхиваетесь, почему бы вам всем и не стать тогда ежами?

– Во-первых, так много ежей нам ни к чему, – объяснили ему, – а во-вторых, разве дело только в том, что кто-то умело принюхивается – кто-то нет? Да, мы принюхиваемся мастерски, этого у нас не отнимешь. Но разве мы вывели Ежа из строя? Ты вывел – тебе и расплачиваться. Так что учись принюхиваться, наш мальчик!

– И скажи спасибо, что тебя не заставляют еще и конем быть. Которого ты тоже вывел из строя. – Это высказывание принадлежало Всаднику Лукой ли.

– Ну, положим, одновременно конем и ежом я все равно бы не мог стать. Это чисто зоологически разные вещи, – сказал Петропавел и пожалел о сказанном, поскольку тем самым он как бы соглашался стать только Ежом.

– Существуют же грифоны, – безразличным голосом произнес в открытое пространство Бон Слонопут. – А кроме того, если Вы пристально вглядитесь хоть в Гуллимена, хоть в Шармоську…

О перспективах такого пристального вглядывания Бон Слонопут, в которого тоже, кстати, не мешало бы вглядеться попристальнее, не сообщил, – и Петропавел на всякий случай не стал вглядываться, а просто сказал, обращаясь к Всаднику Лукой ли:

– Большое спасибо, что меня не заставляют быть еще и конем.

Продолжение этого разговора сулило ему совершенно очевидные неприятности, и он принялся принюхиваться изо всех сил, чтобы произвести хорошее впечатление по крайней мере как Еж. Искусство принюхиваться оказалось непростым: Петропавел потратил уйму времени, чтобы овладеть им как подобает. Когда охотникам показалось, что он принюхивается вполне сносно, они сказали:

– Ну, наконец-то… Теперь за тебя хоть не придется краснеть как за Ежа. Можешь идти в кусты. Только не забывай все время принюхиваться.

Петропавел, недоумевая, зачем он это делает, начал выполнять приказ.

– Ты на четвереньках иди: на четвереньках Ежа, а не на своих двоих. Иначе получается, что ты принюхиваешься как Еж, а ходишь как человек. Глупость же получается!

«Действительно глупость, – думал Петропавел словно во сне. – Тем более что на четвереньках-то ходить поинтересней будет, чем принюхиваться. Впрочем, принюхиваться тоже здорово: идешь принюхиваешься!.. Даже неизвестно, что лучше – принюхиваться или на четвереньках ходить. И то и другое прекрасно!».

Не сказать чтобы Петропавел был совсем не способен взять свои мысли под контроль: если, конечно, попытаться взять их под контроль… если, конечно, рывком… Но было лень. Что-то большее, чем только усилия охотников, заставляло его проделывать все эти сложные эволюции. «Взялся за гуж – не говори, что не Еж!» – оформилось в его затуманенном мозгу. Мозгу, который действительно, похоже, спал. Правда, теперь уже было совсем невозможно вспомнить, на каком месте жизни случилось заснуть… может быть, задолго до пирога с миной – может быть, задолго после!

В кустах было сыро – особенно животу, который – в соответствии с требованиями охотников – Петропавлу приходилось волочить по земле. И, что характерно, едва только он втягивал живот, как издали раздавалось: «Не щади живота своего!» – после этого живот, разумеется, приходилось опять опускать на мокрое…

Вдруг Петропавел услышал нечто другое:

– Эй, Еж!

Какая-то невидимая сила вытолкнула его, как пробку, наружу.

– Тебе понятно? – прозвучал знакомый вопрос.

– Мне все понятно, – ответил он в соответствии со здешними традициями.

– Замечательная это однако должность – Еж, – с сарказмом произнесла миниатюрная Королева Цаца. – Любому, кто становится Ежом, сразу же все понятно… Вы только посмотрите на него: ему все понятно! Каково, а?

– Ату его! – без предупреждения возопил Бон Слонопут, и Петропавел понял, что теперь уносить ноги придется ему, поскольку именно на него в данный момент объявлялась охота. Бросив последний взгляд на охотников, он увидел, что Всадник Лукой ли опять на коне.

«И чего я добился? – на бегу рассуждал он. – Вмешался в охоту на Ежа, изловил его – кто меня просил? Стоял бы себе в сторонке, наблюдал бы за происходящим, так нет: стал Ежом! Ежом отпущения…»

– Да не шумите вы так! – через плечо крикнул он охотникам, которые что-то уж очень разошлись. – У меня из-за вас все мысли перемешались!

– А ты, Еж, не размышляй в полевых условиях. На тебя охотятся, между прочим. Сейчас твоя задача – стремить свой бег. – Такое указание дал Петропавлу в спину Тридевятый Нидерландец, уменьшавшийся по мере приближения.

– Я и стремлю его, – огрызнулся Петропавел, а потом на всякий случай поинтересовался, куда именно тут положено стремить свой бег.

– Это не твоя забота, – сообщил Тридевятый Нидерландец. – Тем более что «своим» бег только называется …

– Все только называется, но не существует! – напомнило Безмозглое-без-Глаза, на секунду приоткрыв глаза, поскольку бежало в состоянии сна.

– «Своим» бег этот только называется, – повторил Нидерландец, не обращая внимания на Безмозглое, как тут и было принято, – на самом же деле этот бег совершенно не твой и не мой.

– А чей? – Понятно, что вопрос этот задал Петропавел. Задав вопрос, он остановился выслушать ответ. Преследователи остановились тоже.

– Отвечайте на вопрос, – напомнил Петропавел, чтобы они не забыли, зачем остановились.

– Вы приняли то, что есть. Но Вы не поняли того, что есть. – Так ответила Королева Цаца. – И сколько Вы ни принюхивайтесь, сколько ни ползайте на животе, до Ежа Вам все равно далеко, как… как до Тридевятого Нидерландца. Еж – это не просто млекопитающее, Еж – это образ жизни. И ответ «мне все понятно» надо выстрадать – иначе грош ему цена.

– Я выстрадываю… – сказал Петропавел, стоя на четвереньках с мокрым животом.

– Ну-ну… – поощрила его Королева Цаца и сокрушенно крикнула: – Ату его! – с грустью добавив: – К сожалению.

Этот клич был правильно воспринят как Петропавлом, так и охотниками: все сорвались с мест. Охота продолжалась!

На данном ее этапе произошло нечто странное: Петропавел – явно против воли – начал петлять. Его мотало из стороны в сторону, причем всякий раз лицо его при этом выражало бескрайнюю степень изумления. Петли становились все более замысловатыми – и позади себя Петропавел услышал фразу: