Чтение онлайн

Когда я вижу ее в красном платье, на какое-то время превращаюсь в безвольного бычка с колокольчиком, который готов с руки есть у этой богини. До чего ж хороша, чертовка! Надеюсь, с моего рта не капают слюни?

Она не носит лифчик. В джинсах становится тесно. Еще немного, и из ширинки вылетит собачка. Если секс в такси казался мне пошлостью, то прямо сейчас я готов запереться с ней в примерочной кабинке и снять с нее эту красную тряпку, которая вызывает у меня самые развратные планы. От этого факта мутнеет рассудок. А когда я прикасаюсь к ее прохладной фарфоровой коже остатки мозгов окончательно покидают меня. Я больно защемляю замком ей кожу, но, словно в трансе, веду себя как придурок. Меня аж трясет, как хочу зацеловать ее всю, содрать платье и убедиться в том, что глаза давно уже представляют.

Но она снова сбегает. В моей руке остается лишь ее резинка для волос, которую я снял с нее, распустив синие волны по плечам. В трусах – лютый неконтролируемый стояк. А в голове цунами, выхлестнувшее весь здравый смысл. Я хочу эту девчонку. И я остаюсь в этом безумном городе.

Карина

Пока в школе каникулы, я стараюсь ходить в тренажерный зал или рано утром, как только он открывается в семь часов, или в восемь-девять вечера, когда он тоже практически пустой, чтобы заниматься с минимальным количеством людей. Не люблю, когда заняты все тренажеры, а потные и вонючие занимающиеся еще и не вытирают их после себя. Раньше я ходила в самый модный зал города “Революцию”, владельцем которого является отец моего женишка Макса, но теперь я сменила его на другой, чтобы не пересекаться с будущим свекром.

Вместо утренней тренировки, которую я променяла на завтрак с одним идиотом, я еду на вечернюю. Надеюсь, тяжелым железом я выприседаю и выжму из себя мысли об Артеме. И эти непрошенные вопросы в голове. Куда они с Ленкой пошли после магазина? Весь ли день провели вместе? О чем говорили? Целовались или продолжили сразу вчерашнее в какой-нибудь гостинице? Прикасается ли он к ней так же чувственно, как ко мне?

Не хочу, чтобы он ее трогал.

Не хочу, чтобы целовал.

Не хочу, чтобы она была с ним.

Потому что он недоумок. Выпендрежник. Самовлюбленный качок. Так и хочется создать коалицию красивых девчонок, которые будут ставить на место таких экземпляров, которые ведут счет своим любовным победам. А пока такой коалиции нет, я буду действовать в ее интересах. Науськаю Ленку бросить его, буду давить на самое неприятное, но убедительное – он нищий. Но пока она не берет на меня трубку и не перезванивает, за что получит по полной.

Завязываю волосы в низкий хвост, включаю наушники на максимальную громкость и, первым делом, иду на велотренажер разогреться. Беговую дорожку я оставляю напоследок, чтобы умотать себя после тяжелой тренировки окончательно. Это моя традиция. И только я знаю, почему.

Со стороны это смотрится, как супер выносливость, дисциплина и помешанность на спорте. Для меня же это привычное истязание тела, когда я эксплуатирую свое израненное сердце так, чтобы оно разорвалось в груди, как когда-то у моего брата. Мне все также одиноко без него, хоть и прошло уже десять лет после его смерти.

Мама номер два, которая так и не пережила смерть своего сына, отправилась к нему на небеса через четыре года. Она превратилась в безжизненную мумию, которая жила функционально. Пила. Ела. Говорила. Ходила на родительские собрания. Водила меня к психологу. Но она перестала быть мне той ласковой мамой, которую я знала. Она сильно похудела, а пото у нее нашли рак. И она сгорела от него буквально за полгода, но все это время, пока могла, продолжала водить меня к психологу. Цель – объяснить, что моей вины в произошедшем нет. Я кивала головой, что “да”, ее сеансы работают, и я больше не считаю себя убийцей. Но это было не так.

Даже если бы я захотела в это поверить, у меня в ушах до сих пор стоит рев моего приемного, как оказалось, отца, уважаемого короля очистных сооружений, который потерял родного сына из-за меня. Его не в силах перекричать самая громкая музыка, что долбит мои барабанные перепонки в ушах. Этот звук не выковырять ни одному отоларингологу или мозгоправу.

Тем летом я уговорила моего восемнадцатилетнего красавца-брата участвовать со мной в массовом забеге. Я так всем хвасталась, что он пообещал добыть для меня победную медаль, гордилась им, хотела на весь мир кричать: “Смотрите-смотрите-смотрите! Вот он, мой чемпион!”

На улице стояло невыносимое пекло. Асфальт плавился до такой степени, что воздух им пропитался. До сих пор помню эту вонь. Забег из-за аномальной жары не отменили. Детский старт был после взрослой гонки. Помню, как из последних сил бежала к финишу, представляя, как меня там встретит брат и наденет на меня свою медаль, я-то вряд ли бы победила со своим весом колобка, как меня тогда дразнили.

На финише меня встретил не брат, а сирены машин скорой помощи и гул толпы, которая обсуждала, что нескольким участникам стало плохо. Двум пожилым мужчинам и одному парню. Первыми увезли бегунов-пенсионеров. Их откачали. А вот за молодым спортсменом медики приехали позже. Он скончался, так и не доехав до больницы.

У него остановилось сердце.

Яростнее кручу педали велосипеда, чувствуя, как забиваются мышцы ног и отбиваясь этой болью от преследующих наяву кошмаров того солнечного дня.

Это у моего брата в возрасте восемнадцати лет перестало биться сердце, потому что его сестренка сильно хотела медальку.

Хватаю ртом воздух.

Он прибежал первым.

Легким достаточно нагрузки, второе дыхание уже не откроется. Карина, хватит, горло режет шершавым кислородом.

Только медаль он получить уже не смог. Ее забрала у организаторов я, спустя неделю. Нашла их офис, кричала на все здание, чтобы отдали то, что мой брат заслужил.

Кручу сильнее педали.

У него случился сердечный приступ. Он умер. Его больше нет. У меня больше никого нет.

Хочу орать, что есть мочи. Хочу рыдать. Кусаться. Биться о железные бездушные снаряды. Но слез давно нет. Крика тоже. Есть только подобие живого человека я, Карина Морозова. Красивая, желанная, дорогая кукла, на которую все пускают слюни, хотят поиграться. У кого-то это получается, у кого-то нет. Как только куклу забирают из витрины, обнаруживают, что она бракованная. С ней явно что-то не так. Она не умеет любить. Она вообще практически никогда не выражает эмоции. Они замурованы в ее идеальном теле, как в склепе. И они пожирают ее изнутри все эти десять лет.

– Дерьмо, какое же ты дерьмо! Говорил я, нечего брать приемыша, что от таких, как ты одни проблемы. Но нет! Мы же хотели спасти человечество! И что?! Теперь моего сына нет, а ты есть! Тебя не должно было быть в этой семье! Еще и столько бабла отвалил твоей матери за тебя, за убийцу моего сына?! – он орал и орал, пока моя мать в ужасе отталкивала его от меня. А я стояла в своем модном спортивном костюме с мигающими кроссовками, с косичками на голове и резинками на них в виде божьих коровок и наблюдала, как рушится мой мир, а на его место заступает, как в заколдованном лесу, тьма. Страшная. Беспросветная. Пронизывающая до костей.

Так, одним днем, я потеряла брата, самого близкого мне человека. И узнала, что я не Морозова по крови. Меня удочерили, когда мне было несколько месяцев. И эти два воспоминания – единственное, что я четко помню из детства. Все остальное – смазанными мазками. И я до сих пор не знаю, что из этой мазни было в реальности, а что стало плодом фантазии никому не нужного ребенка, которому не повезло родиться, не повезло попасть в эту семью, но “повезло” влюбить в себя брата и стать его погибелью.