Чтение онлайн

«Германская идея» о развитии потенциалов той или иной нации как выражении ее индивидуального «народного духа» имела усиленный пропагандистский эффект не только среди нерусских народностей царской империи от Финляндии и Украины до Грузии, но и среди народов арабского мира и Передней Азии (Египет, Сирия, Иран, Афганистан, Индия), находившихся под пятой Великобритании или ощущавших угрозу захвата с ее стороны. Ирландцы и фламандцы, известные личности в нейтральных странах — например, шведский исследователь и первооткрыватель Свен Хедин (в котором Паке с восхищением видел свой идеал [28] ) — весьма сочувственно относились к «немецкому делу» в мировой войне. Особая тема — заигрывание немецкой политики и пропаганды с «еврейством» и сионизмом в Польше и России, а также в США {133} .

Но как бы то ни было, надежды немцев на всеобщее восстание народов против британской всемирной гегемонии и царского деспотизма и на приток союзников из Европы и других стран не оправдались. В конце концов войну Германскому рейху объявили 27 стран, а союзники его отпадали один за другим. Макс Шелер в 1917 г., давая ситуации абсурдное нарциссически-диалектическое толкование, с горечью предположил, что в «ненависти к немцам» «человечество» впервые познало себя как политический субъект: «Первым всеобщим переживанием человечества как целого было переживание всеобщей ненависти» — к Германии{134}.

В самом деле, союзническую пропаганду против «прусского милитаризма» и «варварства» вильгельмовской империи трудно было превзойти в грубости. И здесь действовала диалектика универсальности и тотальности. Если во Франции провозглашенная «борьба цивилизации против варварства» (Анри Бергсон) еще несла в себе оборонительные черты зеркального отражения германского противопоставления «культура versus цивилизация», то именно британское правительство открыло ящик Пандоры современной наступательной пропагандистской войны, которая велась всеми средствами, чтобы заклеймить немцев как «гуннов» и лишить их права называться людьми{135}.

Как реакция на эти обвинения и притязания немецкое самовозвеличивание устремлялось ко все большим высотам. Пропаганда со стороны военных противников отныне объявлялась явным свидетельством их морального вырождения и полной неспособности хотя бы понять превосходство германской культуры. «Мы понимаем все народы; но никто не понимает нас — и никто понять нас не сможет»{136}, — провозгласил Вернер Зомбарт. И это была даже не жалоба, но лишь еще одно указание на то, что Германия в духовном и культурном отношении на голову выше своих противников и недосягаема для них.

Противопоставление «немецкой сущности» и «немецкого мировоззрения», с одной стороны, и принципов и идей западных противников, с другой, приобрело в конце концов в комплексе «идей 1914 года» крайне изощренные формы, которые распространились на все области общественной и государственной жизни.

Понятие «идеи 1914 года» (автором его был сочувственно относившийся к немцам шведский специалист по международному праву Рудольф Челлен{137}) поначалу выдвигалось как прямая антитеза «идеям 1789 года». Демократически-республиканским принципам «свободы, равенства, братства» противопоставлялись немецкие идеи «долга, порядка, справедливости». На этой основе можно было образовывать огромное и все более систематизированное множество парных понятий-антитез такого рода. Западное учение о социальном договоре оперировало антиномиями «государства» и «общества», немецкое мышление пользовалось понятием «сообщество» (Gemeinschaft), которое якобы снимало это противоречие, по мнению Пауля Наторпа. Либеральному концепту господства «закона» немцы (в лице Эйкена) противопоставляли свое глубоко прочувствованное понимание «долга», опиравшееся не на формальное «право», а на живую «нравственность». Если западное мышление упорно держалось за понятие «индивид», то с немецкой стороны ему противопоставлялась «личность» и тем самым — образ общества, где «все за одного и один за всех, притом каждый остается всецело самим собой». Англосаксонские общества провозглашали в качестве высшей и главной цели «счастье» индивида, а в действительности, как утверждал Вернер Зомбарт, примитивный «идеал комфорта» — для немецкой же сущности было характерно «делать дело ради него самого». Это изречение, приписываемое Рихарду Вагнеру, считалось глубочайшим выражением немецкого «идеализма» в противоположность «прагматизму» и «утилитаризму» англосаксов.

Выдвинув плакатную формулу «торговцы против героев», Зомбарт актуализировал эти антитезы, рассматривая их в квазиреволюционной перспективе освободительной войны против завоевывавшего весь мир британского империализма свободной торговли и его социальных идей. Он утверждал, что Германия — последняя дамба на пути «волны коммерциализма», идущей от Британии и угрожающей затопить мир, причем не столько капиталом и товарами, сколько всеразлагающим духом маммонизма. Немцы — единственный народ, сохранивший добродетели героизма и бескорыстия. «Могучий лемех» войны, снова выворачивающий «плодородную почву из глубин» души, показывает, что немцы — «молодой народ». Здесь Зомбарт в позитивном ключе использует западную инвективу — обвинение в «варварстве», поскольку в нем «инстинктивно правильно выражена глубочайшая противоположность». В самом деле, теперь следует повести решительную борьбу между упаднической «западноевропейской цивилизацией» и здоровым «немецким варварством»{138}.

Этому соответствовало и противопоставление западной «цивилизации» и немецкой «культуры», стоявшее у Томаса Манна (как и у многих других авторов) в центре его «Рассуждений аполитичного». И для Томаса Манна «воля к власти и земному величию», а также «солдатское» — являлись атрибутами, которые безусловно отвечали понятию немецкой «культуры», тогда как «врагом Германии в самом духовном, самом инстинктивном, самом ядовитом и убийственном смысле» был «''пацифистский”, “добродетельный”, “республиканский” фразёр-буржуа»{139}.

При противопоставлении «буржуа» и «бюргера» сразу же возникала возможность для целого ряда других антитез. Если западный буржуа был интернациональным, то бюргер, по Т. Манну, — «космополитичным, ибо он — немец, немец более, чем князья и “народ”: этот человек географической, социальной и душевной “середины” всегда был и остается носителем немецкой духовности, человечности и антиполитики»{140}, а немецкое бюргерство в целом представляет своего рода «среднее сословие мира». Если «буржуазный» капитализм и империализм Запада разрывает мир и отдельные народы на антагонистические классы, силы, группировки и осуществляет необузданную эксплуатацию внутри страны и за ее пределами, историческая задача «бюргерской» Германии состоит в том, чтобы с помощью ее высокой социальной ментальности и органичной экономической системы привести мир в порядок и создать для него справедливое управление.

Идеализированный образ скрытого, органического порядка, в противоположность формальному, безликому «равенству» западного общества, иерархически членящегося в соответствии с рангом и ценностью личности и основанного не на анархии интересов и приватных целей, а на общности нравственного воления, все чаще обозначался в немецкой литературе о мировой войне словом «социализм». Наторп говорил о таком социализме, что он заложен «в крови немцев не меньше, чем милитаризм»{141}. Понятия нации и социализма при этом в значительной мере сливаются.

Дня специалиста по политэкономии Иоганна Пленге социализм означал систему организованного и политизированного общественного хозяйства. Капиталистические экономические силы, освобожденные от оков в результате революции 1789 г., сами стремились к организованному объединению. Именно это, согласно Пленге, происходило в ходе «немецкой революции 1914 г.», которая благодаря этому встала в один ряд с великими революциями человечества. Война даже отвечала сущности этой революции, опиравшейся на солдатскую дисциплину и организацию всего общества. И только война могла в конечном счете создать в мировом масштабе пространство, необходимое для развития новых форм производства. Она стала решающей битвой между немецким социализмом и западным капитализмом{142}.

В программном произведении Фридриха Наумана «Срединная Европа» все эти способы аргументации приобрели уже характер объективного, научно бесспорного описания. Согласно ему впервые «в Северной и Центральной Германии исторически утвердился нормальный тип среднего образованного человека», а вместе с ним -«основная форма второго периода капиталистического человечества: рабочий механизм на базе массы, воспитанной в школе». В отличие от этого, как показал Зомбарт, «капиталист-предприниматель» первого, раннекапиталистического периода появился в Италии, Франции, Голландии и Великобритании и создал «свою мировую столицу в Лондоне». Оттуда, рассуждает Науман, западный частный капитализм угрожает теперь «идущему ему на смену типу капитализма, новой, более обезличенной массовой форме… рабочего человечества», оплот которого он создал, помимо Нью-Йорка, прежде всего в Берлине. Если спросить, «почему мы, немцы, и особенно мы, имперские немцы, столь непопулярны в остальном мире», то ответ укажет на следующую глубинную причину: «поскольку мы нашли такой способ труда, которому ни один европейский народ не может подражать ни на короткий, ни на длительный период». Этот новый способ труда, созданный организованным капитализмом, Науман назвал «немецким социализмом»{143}.