Чтение онлайн

14 дня месяца нисана, в тайном доме в Иерусалиме, за составленными вместе тремя полулежат опираясь на левую тринадцать. Посередине Христос-временный ослушник. Справа от Фома-первый сыщик, Иаков-мучитель рыб Зеведеев, Филипп-нафанаиловод, Матфей-по-сию-пору-мытарь, Фаддей-делатель месопотамских куч, Симон-расчленёнка. Слева – Варфоломей-двуликий, Иаков-епископ недотыкомка Младший, Андрей-участник семейных драм, Иуда-бедолага Искариот, Пётр-сигнализация и Иоанн-Распутин. Стол накрыт в соответствии с великим. Жертвенный агнец с выпученными от возмущения собственной смертью, не выпотрошенная рыба, вино-моча ослицы, хлеб-всему голова и померкшие овощи. Омывание ног считалось делом рабов, но Христос в своём бесконечном смирении, встал и обмыл ученикам сам. Те от смущения и стыда погрузились в натужное молчание, не выдержал один Пётр. Господи! Тебе ли умывать мои ноги? – жарко он. Вы, омытые водой духовного учения из источника жизни, теперь чисты, Христос и с грустью и многозначительностью, не все. Когда закончил, началась вечеря. Только что вы видели меня в смирении, с которым должны относиться и друг к другу и равно ко всем людям, уже в сотый раз Христос. Взгляд упал на Иуду Искариота и он поморщился, как будто что-то знал. Истинно, истинно, говорю вам, что один из вас предаст меня, молвил. Учеников объял напускной страх. Все они быстро заговорили. Не я ли, Господи? Не я ли, Господи? Иуда, что бы ни выделиться из стройного их, тоже: не я ли, Господи? Христос в ответ отломил кусок, обмакнул в блюдо и Иуде со словами: что делаешь, делай скорее и съешь это уже за порогом. Иуда, отуманенный алчностью, не раскаялся, вышел из-за стола и, бросив прощальный на своего учителя, отправился по своим делам, уши помалу расправлялись от увядания. Все проводили молчанием, когда спина предателя скрылась, Иисус с ненапускным облегчением воскликнул: ныне прославится сын человеческий и Бог прославится в нём. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга, он мог бы повторять это полночи, если бы не многие ещё намеченные дела. И по любви этой вы образуете общество и по любви этой будете определять, что были учениками моими, даже после тысячи реинкарнаций. Пришёл час установления Христом таинства евхаристии. Благодатного средства единения верующих с Христом. Ученики в тот момент делали вид, есть повод опечалиться. Понимали, учитель наконец-то уходит от них. В утешение Христос установил таинство причащения его тела и крови. Взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите; сие есть тело мое. И взяв чашу и благословив, подал им и сказал: пейте от нея все; ибо сия есть кровь моя нового завета (в этом рассмотрении именование «Новые завет» звучит не столь бездарно), за многих изливаемая во оставление грехов. Ученики ели хлеб и пили вино, думая, хоть в чём-то их приход на этот квазипир не напрасен. Рука предающего меня со мною за столом, впрочем, сын человеческий идет по предназначению… Я умолю отца, и даст вам другого утешителя, да пребудет с вами вовек, духа истины. Утешитель же, дух святый, которого пошлет отец во имя мое, научит вас всему… После вечери Христос учеников в Гефсиманский. Там, среди прекрасных дерев, молвил ученикам: посидите тут, пока я пойду, помолюсь там. Берёт с собою Петра и обоих Зеведеевых, уходит и начинает скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со мною. И отойдя немного, пал на лицо своё, молился и говорил: отче мой! если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем не как я хочу, но как ты. И приходит к ученикам, и находит их спящими. Делается видным эпизод, предшествующий вечере. Иисус и Иуда вдвоём, без посторонних глаз. Тебя прошу, Иуда, тебя избираю из всех, на тебя хочу возложить крест, что будешь нести сквозь века, а там ожидается многое. Так и знал, какое-то иудеевтягивание. Ты должен будешь предать меня, стать в глазах всех людей вечным да ещё и продешевившим, потому что у первосвященников как всегда нет денег, но я прошу тебя о том. Иуда застывает в ужасе. Но почему, Господи? Почему я должен подставлять задницу в веках? Потому что я должен смертью искупить все эти копошения с мнимым смыслом, предок наставил. Но у нас же без доноса ничего с места, есть пара ребят, копают под покорного твоего, к ним, только прыгай на одной, хочется оттянуть. Да что за нах, я и так весь век за общететрадрахмы за которые все эти сборища, крайнего нашли? Это предрешено свыше, падчерица новой веры. Ну возьми своего Петю-петуха, ты ж его ловцом человеков, вот и пусть отплатит за милость. Не могу, тогда он не сможет сделаться папой Римским, а это при всей смехотворности важно. Правильно ли, сейчас должен сказать я согласен и заплакать? Да хоть превратись в целующую всё и вся куклу для показа, только вваливай отсюда, то есть, ммм, с вечери, потом объясню что это, в сторону пахнут ноги Каиафы. Я согласен, Господи, Иуда и плачет. Так, ко сонму извечных, кропанул Хорх, добавляется. «Тайная вечеря, предсказание предательства, повторяющийся знак одному из учеников, благословение хлеба и вина, трижды отрёкшийся Пётр, одинокое бдение в Гефсимании, сон двенадцати учеников, такая человеческая мольба сына о чаше, кровавый пот, мечи, изменнический поцелуй, Пилат, умывающий руки, бичевания, издёвки, терновый венец, багряница и трость, горький, как желчь, оцет, распятие на вершине холма, обещание благочестивому разбойнику, сотрясшаяся земля и наступивший мрак». Просьба Христа о предательстве. Таков апокриф от Серафима-плагиатора. Через два дня, тем же утром, полицианты освободили хор и оркестр, лечебница была готова к переезду на новое.

Описанное, стрелка вверх, стрелка влево, стрелка посылает вектор в задницу аксиального тока, выбрало-матримониальное условие веку себе для явления-дефиниционного оглоушения широкой главным образом 1963-й. Не XIX-тое, как многим алкалоидным прихлебателям могло бы, хотя что личные местоимения, в онтогенезной сущности, можем знать о XIX-м? Разве только, там даже в опиумных курильнях и доходных домах не существовало устойчивого словосочетания «куча дерьма», оттого, вероятно, не было и самих куч, в противном случае ума не, двигало Балакиревым и Стасовым. Ну так вот, 1963-й, трудно, заикание через запинание, почему. Разумеется, белизна молока одолевает белизну снега со стоп альпиниста прошлого века, когда Готффрид в 1367-м совокупился с какой-то инженю-ваганткой, забрал себя появившееся в положенный срок без касания посторонних из коих всё, назвал Карлом и потомки живут-воюют в духе евгенической ретардации по сию, эти шестьсот пятьдесят они тоже на что-то такое влияли при помощи самонаводящихся палок в колёса и что-то эдакое делали не руками, так головожопием. Однако держание речи о, именно, собирательный образ пальца задействуя разгон частиц указывает на надцарство, в 1963-м описанные безотчётно влиять на совокупность мира и человечество в сугубом понимании, на политику мерзопакостия и чьи-то там обывательские жизни. Началось-как-положено, открываются ворота-занавес, с того, всего и есть первый отголосок-шептание льва поглядевшего в озеро, явившийся раньше в 1956-м, Никита Я догадался дуть на лёд Хрущёв, первый секретарь ЦК КПСС, родившийся, к слову намерение нечто, отнюдь не кажется случайным, в Солькурской губернии, 25 января на двадцатом съезде вертепопартии, делая вид, сквозь зубы, зачитал тикающий громче его самого доклад-комиссию Поспелова, направленный, голова шпиона в деревенскую бадью, на развенчание-акрибофобию культа личности Иосифа Сталина, настоящая Джугашвили, умер за три до. Ежовщина-московские процессы, «Мингрельское дело» Джозефины Тэй, депортация народов в депортацию, управление фронтами, замахнулся на тринадцатое в пантеоне, по глобусу, из одних этих мог бы выйти если не прекрасный-расцветающий для каждого следующего поколения, то крепкий сюрреалистический или повесть. Вышел советско-китайский. Мао Для подтирки ничего шершавей языков хунвэйбинов Цзэдуну, видите ли, не понравилось, СССР отказывается нарумянивать щёки каждое утро, хочет мирно сосуществовать с клоачным капитализмом-в-этом-что-то-есть, обломан Экскалибур упыря из мавзолея, через Хабаровск Москва пукает в нос Пекину ревизионизмом, могут принять за здравомыслие, а то и культурной Агитпроп выпускает Дацзыбао революцией даже без участия утерянного терракотового пиитов. Словом, советско-китайский и великая война идей, предполагалось, должны носиться в воздухе, однако главные герои-сколачиватели осязаемого к тому времени уже не существовали в общепринятом, не улавливали этих без радиоантенн из ноздрей и всё пущено на самотёк-интериоризацию, стал набирать массу, ледник с Кебнекайсе. 13 января 1963-го к югу от Сахары убит первый страны Силванус Олимпио. В духе отступления: почти всё, в Африке и с тех пор стало в той безысходно-непрекращающимся образом, благодаря Готффриду. 20 января член китайской коммунистической У Сюцюань на съезде СПЕГ в Берлине обвинил КПСС в неподдержании диффузорадений Китая в улаживании разногласий внутри международного коммунистического движения жуков-оленей. 21 января войска ООН-лицемерки отражению отражения отражения отражения отражения отражения ликвидировали самопровозглашённое Катанга в Конго. 23 января в Каире подписан о продолжении работы советских физиков в ядерной Египта. Вероятно, в последний, о продолжающемся расколе-лапочке между и, этапы-дистинкции так же подробно, пересказ алфавита под партой, занесены в анналы-лимитрофы 1963-го, не требуют более широкого растолкования-рекурсии. Мартин Шмидт, поскользнувшись на банановой линии спектра, объяснил природу квазара. 21 марта от повального шмона закрылась небезызвестная с простынями изо всех окон на острове Рок в заливе Сан-Франциско в Соединённых Америки. 5 апреля выяснилась ошибка в расчётной полёта автоматической межпланетной «Луна-4Е» из-за прошла мимо Луны и, как сочли недалёкие астрофизики, думают, 8500 километров для его пасти расстояние, затерялась в космосе. 1 июня Джомо Кениата, покупая внуку гитару, узнал, стал премьер-министром Британской Кении, на территории Йеменской Арабской введено чрезвычайное. Курт Воннегут, американский писатель и рядовой 423-го пехотного 106-й пехотной, участник Второй мировой, получить учёную по антропологии носом дописал «Колыбель для кошки». 11 июня самый красивый буддийский монах, мечтая о Парижском мирном, показательное самосожжение в Сайгоне, предположили, в знак протеста против умения Нго Динь Зьема взглядом не давать бомбам взорваться. 21 июня конклав кардиналов допинал папабиля из Сикстинской зажигать. 5 июля Эфиопия азбукой Морзе на тамтамах разорвала дипломатические с Португалией. Альфред Хичкок, моля Бога, не пришлось самому полоскать моллюсков в токсинах, снял «Птицы». 17 июля Сенегал и Берег Слоновой Кости разорвали с Португалией тож, выдворив блуждающую с XVI-го экспедицию за слоном для бывшего сочащегося католицизма. 1 августа на всякий случай отношения-телегонию с Португалией Ливия. 22 августа с Португалией и Мавритания, стали просить слишком много рабов подметать Дворцовую в Лиссабоне. 28 августа Мартин Лютер обдумал быстрее чем произнёс «У меня есть мечта». 29 сентября в Алжире восстание в Кабилии, кто лишний в неделе будет шпионить с Тубкаль. Полковник Хуари Бумедьен, министр обороны Алжира, прибыл с ликёроводочным в Советский. Дино Ризи при участии переодетых карабинеров на правом и левом плече «Чудовища». 24 октября в Краснодаре грустно-триумфально открытый судебный по делу девяти говнофункционеров зондеркоманды 10-А, предки испарились из всех письменных, в гибели нескольких тысяч во время немецкой оккупации. 2 ноября Нго Динь Зьем разжалован в сапёры. 22 ноября английский вспарыватель кончиком Олдос Хаксли окончательно вставляет себе правый глаз Вордсворта, левый ван Гога. 24 ноября устанавливаются душевно-дипломатические между СССР и Руандой. 31 декабря феями распущена Федерация Родезии и Ньясаленда. За Африку перед-нами-и-вами отвечал Готффрид, во время макабрического аллюра по, якобы в поисках колыбели, не столько её искал, фальсифицировал следы сей и сего человечества (ему же Готлиб и Яшвиль, сколько бы не утверждал, возил для Готлиба, продавали, от него оказывались у Радищева), из-за них все и рассорились, СССР и Китай из-за пересмотра итогов с тайлинами (разумеется, брюзжа друг на друга из-за коммунизма), многие писули в тайнике в Алькатрасе, документы о деятельности некоторых зондер, экспонентов в Краснодаре. Возможно, хотя зная хоть малую вероломства-жирирования Готффрида, а мы знаем и немалую, достаточно вспомнить окказиональную хартию, это непредпринято-маловероятно, некоторые кидал на поживу диссертациям и случайно, были неизбежным пантеизмоплодом его поисковой, не стоит думать, следы непременно к первобытным, в Африке передел ручьями крови из-за много меньшего. Хотя отпечатать в каком угодно ланцух-камне какую угодно ступню-юридизацию, превосходно и превосходно обставить так, когда кто-то дёрнет за хер, в голове зажглась и начнёт прогонять, откуда мы все, послужит доказательством-флоэмой одной из апофенистических разночтений. Смотрел далеко вперёд, дальше чем какой-нибудь Милленаризм Флорский или Мишель де Нострдам. Всё это очень легко, петричор, представить. Середина XIV-го в Европе враскорячку восходят и сходят с мондиализмических тронов, ведутся сражения-аддендумы, открываются университеты-обелусы и церковники захватывают всю большую над книгами и умами, в Азии распадаются непонятно как вообще составленные империи-квазисинклиты, в Африке люди слоняются между развалинами бывших лукавых провинций Римской, с недоумением поглядывая на Пеплумегипет и во всех бушует и бушевала Чёрная смерть, унёсшая жизни 60-ти-ти-ти-ти-ти миллионов по всей земле-метапуризме и изменившая религиозно-обнубиляционные терпимости и нетерпимости всех уровней, вложив в опустевшие от переполнения головы гелертеролюдей тысячи новоупотребимых шиканосуеверий и шаловливые о возвращении к язычеству, во многих Африки и не уходили маршем на цыпочках, пока дароприниматели трахаются в рот сами с, разумеется, до степени остервенелости промульгациями изменена культура-хикикомори, психология поведения при принятии и отторжении, осознание дистинкцисебя и генетические перепроцессы, о которых акколадатогда не подозревали. Вскоре после сей люверспандемии (достаточно Брейгеля-младшего «Триумф фортелесмерти» и станет, по какой местности Готффрид начал своё) Готффрид начал своё. Под сенью синих падалептиц. Синие фигурируют во многих логореяисточниках, в том числе самого Готффрида, ознакомившись Камеоальфред и сагитировал за триллер. Раз зашёл об агнокультуре, всегда порождалась итсизмоисторией, детерминированно-хаотически коснуться Курта В., во время блядоконфликта №2 был свидетелем одного из этапов переправки нераспечатанных-на-благо для концентрации в Веморке, кое-что об этом, помстился-до-осязания лёд. К кинематографу, о Диноризии, снял «Самодовлеющих чудовищ» вдохновившись новеллистической «Книга ренегатопримеров графа Луканора и Патронио» Дона Хуана Мануеля, сохранившаяся для керрилизмопотомков благодаря участию всё того же, при всех своих скверных инкунабулам благоволил. С эрзацудовольствием имел бы у себя и много раз перечитывал «Колыбель для кошки в силиконовых колпачках», поражаясь и восхищаясь автора, будет жить-ирритировать лишь спустя шесть. Связана со всем трагическая Олдоделика, последнего аспекта культурного абсансблока данного. Нельзя верно сказать, благодаря чему-то начатому Готффридом или анархопотомками, всё равно что анархосамим, загорелся видавший виды и в пожаре почти все глабельрукописи, вскоре после чего и сам, не исключено, посев извне, как не исключён, обращался к Гуан-Ди, как к покровителю экивокосочинителей с просьбой ввести в часть бамбукового без sui caedere, на не хотел идти, отказал. Попытался сам, не засчитана. Нельзя точно, речь Мартина Кинга к культурному, гривуазный сэр Мэлори, однако и она из-за Энантиосемготффрида, точнее из-за депешестараний показать всем, желчь и журение в пондерации, добилось сознательное человечество, именно, радиолокационная коррекция по рельефу местности, об этом, в числе прочего мечтал вагитуспроповедник. Вотумвозможно следовало бы составить в виде списка-ономатета с цифирью, чётко сообщить и разграничить результат и связь с общим делом, над-от этого, потеряется убиквистическая суть всечеловеческого исследования, сказанный результат которого не более чем любопытный итог. Любопытный и не более, что соционикомы привыкли подразумевать любопытством. Самосожжения-сжимается-сердце, квазары в подарочной ленте, трискаидекафобические избрания Ватикана, отправка к Луне прогрессивной сляпанности, африканские макаброинтриги и мнимые коммунистические схизмы, всё это лезет и ещё полезет с необычайной, история преломляет однажды оставленное в ней до самых гротескных и фантасмагорических, разгром муюнами Кореи через полторы тысячи Нанкинским договором Опиумной. Походит на, от одного другое, если вместо Николая II арестовывается Феликс Юсупов, Гаврило Принцип превращается в фигуру Остров на махшатном, в схеме расследований Л. К.-пейоратива

Убивают экспедиционных ангелов на батюшке-Руси,

Отрезают с оттягом крылья и рубят (не провели газ) нимб.

И хоть плачься на утреннем одевании Господу, хоть проси,

Не пошлёт их отпеть даже скудностыкующихся рифм.

Над Хитровым торжищем-усугублённой ярмаркой, висит пар,

Вдаль лижется, всё остальное делает вширь,

Полыхал неистовый как митрополит проездом, криптожар,

Это в невидимой епархии горел невидимый монастырь.

В вежливом приветствии наклоняет головы легион,

По лебединым шеям их, длиннее приказа Бога, бьёт топор,

Всех начал до невозможности сличения раздавит индийский слон,

Всех престолов сравняет из жерл напор.

Против ангелов с пикой из вставших колом подштанников, прёт казак, На усах хрустальная слеза, под рубахой формокрест.

На башне в колокол всея Руси бьёт лбом дурак,

Возвещает по ангелам договорённый при сотворении мира благовест.

Нелегко быть ангелом почему-то именно на Руси,

То опричниной плачешь-ноги моешь, то кровью не харкаешь, а пьёшь. Был беспрекословный мужик, пшеницу с плеча косил,

Стал железом щетиниться, словно переосмысленный создателем ёж.

Если доведётся встретить замаскированного ангела на Руси,

Под Москвой, Солькурском или за Невой,

Хохоча убей его, не жалея на это ни денег, ни сил,

Растопчи отпавшей от охуения ангелонетерпимостью, гнилой корой.

Позабытые, первая буква еврейского, сраженья, незамеченные страны —

Все они и не категорически, итог итогов, бывшей в будущем войны.

Купидон с тремя крылами взят для подтирки задницы обманом,

В неизведанных кавернах-молельнях зажигаются огни.

«Копыта широкие, вроде тех, бывают у тяжеловоза ольденбургской или першеронской пород. Грязные, с низу отбитые и в сколах, оставленных скальными осколками и валяющимися среди зубами. Из копыт вверх ноги, все в бурой свалявшейся, кое-где в подпалинах, в иных местах клоки вырваны с корнем или выжжены. Коленные суставы выгнуты в обратную человеческой, ляжки жилисты, мускулисты, переходят в чуть менее волосатый торс. Сквозь сероватую поросль проглядывает коричневая кожа, грязная, копошатся. Руки длинные, покрытые волосами, с рыжиной. Пальцы кривые, узловатые, оканчиваются длинными заскорузлыми, острыми, гнилыми, жёлтыми, искривлёнными. Шея толстая, быка, венчает маленькая, со свиным вместо носа и красными, налитыми кровью, не пустыми и бессмысленными, с искорками веселья, удали и забавы. Из рыжей густой на голове, невеликие рожки, на которых много чего умещается. Острые, иссиня чёрные, по кругу опоясанные колечками наростов, сужающиеся к верху. Из низа спины вырастает длинный, покрытый редкими волосами бурого, кисточка, беспрерывно пребывает и метёт под грязными копытами. На морде-лице скользит, в какое-то время начинает бродить улыбка-ухмылка, обнажающая жёлтые кривые, сильно походящие на акульи». Долгожданное каноническое, от дьяволореальности в парралаксосекундах, обличения светом цверга, выпущенное в «Вологодских епархиальных ведомостях» за ноябрь 1864-го в части «Прибавления», за подписью архимандрита Полиевкта. Разумеется цверги не так, как разумеется и, затуманенная голова православного священнослужителя не может себе ничего кроме чёрта, равно как не отнести его ни к какому кроме разряда нечисти. В особенности сии криптоминимы понять и проверить жители употребляемой в широких выколотой окрестности Москвы. В один зимний морозный из Китай-города в выколотую (ещё Хитровка) вторглись сани, друг напротив два стога-недоростка, на раз трём молоковзгонам. Извозчик не верно знал к какому именно дому причалить, не особенно решался осведомляться у, вообще сколько раз давал зарок не езживать в выколотую без особенной. В данном безумстве заменилась изрядной вознаграждения за труды. Выколотоокрестные уже заприметили внесезонный, единственно седоками, помалу проявлять в его свой, избежать бы всякий здравомыслящий, себя извозчик. По поводу дома, следует, сказано, где-то в Подкопаевском, у крыльца копошение как нигде. Отыскался и примечен издали. Поддал вожжами, вскоре неподалёку от, не доезжая вполне, далее в выколотую углубляться не, требовалось места для разворотного. Оба стога сошли в снег, из одного рука, протянула вознице пять. Больше, обещано. Подавил перекреститься, деньги и поскорее. Стога так же позабыли о присутствии, устремились в дом, метя крепко держащимися по неглубокому. Надобное высотою в два с половиной. Под половиной чердак, у единственного окна не забиты щелястыми щитами. Высокая двустворчатая почти всегда приоткрытой, однако среди населения выколотой пользовался дурной, заходили нечасто. Оказавшись, стога в громадную переднюю, в пунктах переодеваний Чарльза Диккенса, Уильяма Гордона, Людвига Нобеля, Джейкоба Дэвиса, Томаса Беннетта, в редакции «Телескоп», тайном логове «Молодой Италии», штабе соляного бунта, в большинстве домов где мутилось октроирование, у костарикских масонов и флорентийских розенкрейцеров, ещё иулианами, холлом. День бывал солнечный, сквозь щели лучи, образовывалась некоторая. Зимой лучше или хуже, снега отбивали удар. Из передней широкую мраморную, вторая сходных вряд ли в выколотой, насчитывается больше чем в прочей Москве, уводящую в коридор верхнего. Задрать, проступают очертания громады, люстрой, к скрывающемуся во тьме потолку. Зажечь возможности не, всякие человеческие удобства, газа или водопровода, от дома за ненадобностью. На пороге оба стога без движения, присматриваясь, из одного в перчатке, потрогала чугунную решётку, подвешена на петли, когда-то створки изнутри. Непонятно, стога на лестницу или друг на друга, рука убралась под. Лестница двумя балконами, стиснувшими с боков, за нею идущий в обе. В его темноте зыбкие дверей ныне спинами собравшихся. Около дюжины. Главный по имени Офросимов на одном из, смотреть от подножия лестницы, левом. Прошептал склонившемуся генералу-кригскомиссару, пощекотав усами, передал стоящему у верхней лестничной обер-штер-кригскомиссару, тот к ступенью ниже премьер-майору гвардии, ниже полковнику, тот уведомил подполковника, он, в свою, майора, майор нашептал капитану, тот – капитану-поручику, дал знать подпоручику, подпоручик фендрику, при ближайшем оказался прапорщиком. Не зная к которому стогу склониться, произнёс велено в фактопространство между. Вы опоздали, тихо он. Один из стогов из-под колосьев обе, развёл в стороны сено у лица, скрюченным прапорщика к себе. Приблизился всё ещё опасливо. Пусть ваши люди лучше чистят улицы от снега, стог, сказанное немедленно и передано в ухо подпоручику. По цепочке в известность генерал-губернатор. Несколько времени сказанное, склонённому генералу-кригскомиссару. Поспешил к следующему. Здесь ужасное. У стога, расчищал лицо, появилась новая, сам к прапорщику и тому в ухо: такое количество кригскомиссаров в свите выдаёт вашу страсть к снабжению. Побледнел пуще прежнего. Сверху лестницы к нему неслось генерал-губернатора, у самого в голове слова, ради начальник Москвы всю аудиенцию. Не посмел посмотреть на балкон, скосил, наблюдая, в какой стадии генерал-губернатора. Оказалось, застряло на обер-штер-кригскомиссаре, узрел исходящее снизу, как прапорщик раздумывал над создавшимся. Оба к чему-то, оба следующему в цепочке. Самым несчастным в череде подполковник, оба послания, чуть не разорвался от красноты лица. На ступени лестницы и шатался, не зная, предпринять. Генерал-губернатор затруднение в свои, подобает мудрому командиру, доводилось 4-й гвардейской пехотной под Солькурском, 2-й гвардейской пехотной в западных империи, 2-м пехотным на Крымском полуострове и 6-м армейским под сводами скрывающими резервы армейской пехоты, генералу-кригскомиссару новое веление с пометкой «срочно». Передача подполковнику с покиданием краешка стула, удержался на ногах до получения разрешающего. Все с замиранием за лицом, полковник передавал новое Офросимова. Спало с красного, подполковник сперва майору начальства после полковнику замечание стога. Настигли одновременно. Прапорщик между стогов: однако к делу. Генерал-губернатор то, отправлено, призадумался пуще. Озарилось, меткий ответ: «небывалая индукция, не изволите ли раскрыть цепочку своих», опять поугасло, дотумкал, меткий породит, ещё более, может новый, сказанный не в своё. Решил к делу, так не следует поддаваться побуждениям беседы. Строго на стога у подножия, отмерил ещё толику. Связка из десяти, прапорщик делает два строевых. Где вы зимой нашли место, стога сена кажутся неприметны? Ответ один из двоих в полный, едва не поверг цепочку чинов в немедленное лишение сознания. С чего вы взяли, что мы добивались неприметности? Генерал-губернатор не привык на вопрос вопрос, ему двое нужны больше, он им, стерпел и более того, ответ самолично. Хорошо, давайте без церемоний. Позвал сюда для обсуждения дела величайшей и секретности с сильным политическим. В двух словах обрисую сложившееся вещей. Начну с того, и так знаете. Наш государь Александр II Освободитель, вслед за тем как отменил крепостное, принял ещё один важный для людей. Земские. В то время как в разных земли, в том числе и в нашей, трое безумных литераторов сочинили и опубликовали три вреднейших. Во Франции некто Жюль Габриель Верн сочинение «Путешествие к центру земли», в Англии некто Льюис Кэрролл повесть «Алиса в стране чудес», третий оказался из своих, пригрели на груди. Николай Лесков из Орловской, сочинение «Леди Макбет Мценского уезда». Многие в высоких кругах государства подозревают международный заговор, составленный этими тремя, как говорится, только вершину айсберга, громадная под тьмою вод. Этим вам тоже озадачиться, однако в положенное. Я ведь не сообщил самого. Один из стогов, мысли поддавались освещению, слушая доносящиеся с балкона, раздумывал, сколько Офросимов отвёл на. Самое главное, точнее предглавное, один революционер из наших, стакнувшись с ними со всеми задумал создать из трёх сказанных одно, станет гимном гибели России и её народа. Наши агенты с небывалым великолепием и мерзавец пойман, не успев даже перевести французскую и английскую главы своей, жаль упустили переводчиков, мерзавцев разве на одну степень меньших. Тайный императорский суд приговорил С. В., именовал себя миротворцем, к казни и мы почти сумели. Теперь самое. Во время казни в толпе, обыкновенно, вам следует это знать, собирается на такие, выявились несколько, напали на гвардию, несущую караул и палача, освободили С. В., устроили побег. Когда догнали уже прикинулись монашками и как ни в чём на коньках на замёрзшей Москва-реке перед Кремлём. После смогли оторваться от наблюдения, потеряли. Следует разыскать всех заговорщиков и не допустить слияния означенных мною произведений. Сказавши, генерал-губернатор приманил к рту генерала-кригскомиссара, прошептал в. Дошло до стогов: инструкции и подробности в письменном виде получите у.

Красивое какое и какое нарядное, у-у-у, Альмандина, знала о, что Герардина знает, знает Вестфалия, важно объявить в самом, невысокая шестнадцати, глядя на подружку, такого рода отношения в выколотой батолитом, что есть как не крупный массив гранитоидных горных, залегающий среди осадочных складчатых областей земной, с удовольствием крутнулась на, демонстрируя новое из под распахнутого полушубка. Чудо как. В зелёных квадратах, перемешанных с белым фоном. На каждой белого пространства нечто значительное, в тонком художественном, смерти последнего из Каролингов, крещения Олава Харальдссона Олавом Трюггвасоном, разрушения церкви Святого Гроба, перехода кераитов в несторианство, Ибна Йунуса за составлением астрономических таблиц, историков, оспаривающих договор Ярослава Мудрого с Византией, Болеслава Кривоустого пытающегося облобызать сына Збигнева, некоторых «Истории английского народа» архидьякона Ханктингдона, появления из глубин космоса первых тайлинов, основание эпирского деспотата, Минамото Санэтомо с нитями тянущимися от ног и рук, пуговичных глаз, прозревающих бесконечность, высадки шотландских в Ирландии или тайного портрета Раймонда Луллийя. Папенька вчера подарил, за то, я по-французски ни одного слова не, сколько мне Герардина не втолковывала. Экая ты Вестфалия, счастливая, завистливо, не по злому, Альмандина. Сама минусавантажно. На мышиных худой засаленный плат, на тщедушном старое обветшалое, выцветшее и вылинявшее от частой, много где заштопанное. Поверх овчинный с чужого, мать отказалась по мерке, ссылаясь, всё ещё. Лицо острое, сообразительное, слегка чумазое. Обыкновенно обуви не, по зимнему времени войлочно-плисовые обмотки. В новом платье богаче, золотистые расчёсаны и заплетены в жидкую, хлещущую по спине из под платка. А я хоть целый словарь выучу, мать мне ни шиша ни, Альмандина, не за что ей. Тут и на водку не осталось. Это ничего, Дина, вот вырастешь, выйдешь замуж за приличного человека, съедешь отсюда и тогда обновишься, да ещё как, Вестфалия. А ты как из дома вышла, неужто эта отпустила? Да куда ей. Заперла меня в комнате, наказала книжку читать. А я в окно спрыгнула и сразу сюда. Последние произнесла по-особому. Сделавшись серьёзной, нахмурив брови. Ну что, идём? – решительно она. Да. Точно знаешь, что поможет? Мать пояснила, от любых хворей первым делом следует. А уж она в этом толк. Сама себя знаешь сколько раз пользовала? И ничего, жива ещё, а вон уже четвёртый десяток пошёл. Памятую о совместных намерениях героинь не совсем, сообразуется хворей с тем, собрались сегодня, чего в результате. Беседа юных созданий на краю Хитрова рынка, на углу Подколокольного и Свиньинского. Людное, в особенности теперь, в народной столовой пробили к обеду. Площадь со всех обстроена ночлежными домами, находили приют всякие приличные, так же люди позабывшие приличия. Над выколотой окрестностью никогда не проходящий туман. Плотная издали, концентрация мглы выдавала и стерегла границы. В манную кашу, некоторое дать привыкнуть глазам и лёгким. И в остальных, в особенности на площади, помимо столовой устроена трудовая биржа, всегда костры. Пламя малость развёртывало туман и давало видимость домашнего уюта, здесь, в общем-то, не. Царство ночлежек, подогреваемых снизу пламенем Зоббургских котлов и печей, с недавних пор обжигался портландцемент. По большей части ночлежки бывшие крепостные, получив четыре назад свободу, искать работы и по понятным в Москву, лихие люди и проститутки. В выколотой всегда те, жил однажды, что бы с ним не. В переулках, в особенности подле церквей, выяснить мотивы царя Ивана III, Лукьяна Голосова, касательство к ансерпиннамам, сподвижника Петра I, Фёдора Головина, от оседавшего веками тумана парик белые вкрапления и общий сероватый, по сию пору действительного тайного Свиньина, пытающегося в свой дом, всякий раз отваживал слуга новых, говорить, сам Николай Захарович нет, нет, выходил прогуляться вокруг площади, однако в описываемое его уже почти никто не. Крепостные по большей части малограмотными людьми, с большим количеством суеверий, не могли отличить сюрреализма от сюръекции. Толпа собираться у широкого одноэтажного с покатой и длиннейшего, Китайская стена, навеса. Кушанья из строго определённого меню, чаще аттестации «прогорклое», «пережаренное», «варёная капуста», «картофельная ботва», «переспелые копыта», «собачья радость», «безбожные просвирки» и «авангардная каша». Издавна, все лихие дела, замысливались в Москве, выдавать сообщникам или обдумывать самому в выколотой. Через десять или двадцать превратилось в добрую примету, многие полагать, вечный туман не что иное эманация подобных, как и туман по природе должны клубиться. Сравнивать выколотую с солькурскими, можно сказать, два совершенно в мироздании. Выколотая не была портом, а в катакомбах не тумана. Разумеется, и там и там проживали и сообразовывали замыслы весьма бесчестные и жестокие, однако провинции, даже с собственным, во все времена привлекал, не должно и немощно тягаться с масштабами московского подобного. Следует, в выколотой принято и соблюдается значительно законов, в катакомбах. Египетский рок, кхерхебы сперва здесь, здание законодательства, только недавно породы годных для дела, в описываемый времени околоточные Рудников и Лохматкин. Бывало, кричал генерал-губернатор, все они всякий в своё кричали от Тихона Стрешнёва, уже тогда подозревал касательно указанной местности, до Сергея Гершельмана, дума высказывалась на страницах православных альманахов, ногами городской голова, плохо, не посреди Хитрова рынка, не то бы в Зоббург, силы топотание, туман густел и никто ничего с ним не в силах. Существовал квазифизик и криптоинженер, Беренд Феддерсен, привёз в Россию придуманную, намеревался высосать из окрестности, проведя субстанцию через перегонные, во-первых, природу через анализ, во-вторых, очистить выколотую для ясного вперёд. План одобрен тогдашним начальством и полицмейстером Мясницкой, без соизволения соваться в окрестность не имел даже генерал-г. С идеями вроде, привёз Феддерсен, так-то личностью всегда рады лицезреть. Во время эксперимента, гордо именовал Феддерсен, во время тогдашнего в Москву слово «эксперимент» в той чаще, за всю семисотлетнюю, вокруг устройства общество из городской думы, пригубернаторских чинов и чинов из Межевого. Запустил трубу, конец оттащен в глубины выколотой, там в него немедленно нагадил великовозрастный щипач, в сильнейшую концентрацию, однако место, им «блоком неопорного сопротивления» заискрилось и загорелось, собравшиеся вскоре о сути дела, сочли ещё одним костром и разошлись в разные, никто в сторону середины выколотой. Между тем два юных, более Елизавету Петровну и Анну Петровну в те, в Петербурге кистям свободу Луи Каравак, взялись за руки и со всех ног по Свиньинскому в сторону Солянки, сопровождаемые свистом, бросаемыми из окон гнилыми мандаринами, воз пригнал на рынок Изамбард, велел брать всем, кому надобно, звуками шарманки, погнался сумасшедший шарманщик и неизъяснимым подземным. Недолго однако и не мало, сподобились перевести против первой церкви по правой с, кривой росчерк на стене, Филарет Трупка был предан здесь. Вестфалия, забегали к Монахии, всегда читала, думала над неизвестным Филаретом Трупкой, достаточно ли вероломно. Её батолиты, Альмандина и Монахия, никогда не и она их тоже. В тёмную парадную, помещались две, остальные отдельные выходы, сподручнее ремёслами. Обшарпанная, за которой Монахия, никогда не, брать у них с матерью особенно, кроме приятного внутри квартиры, домовой каждое утро и вечер кёльнской, дом хорошо известен в выколотой, многие не хотели соваться, разве по пьяному. Вошли без стука, не в заведении. Внутренняя хоть и бедная, ухоженная и аккуратная. На единственном окне под напором тумана полощутся кисейные, на подоконнике горшок с фиалкой, в углу икона с теплящейся лампадой, под ней комод, покрытый белой вязаной, шкап с незатейливой посудой, луной меж звёзд золочёная на день ангела. Монахия на узкой лавке в углу, поднялась навстречу. Их, пятнадцати или шестнадцати. Волосы коротко, лицо с подобием веснушек или криптокрапин. Альмандине и Вестфалии обрадовалась, от восторга нежданной (отчего-то читателя пытаются ввести в о такой уж нежданности этой встречи) в хороводе. Заговорили о кое-чём важном. Ну что Монахия, пойдём? – нахмурившись как и давеча, Вестфалия. Да. Только испытываю нешуточную боязнь, опасливо на чумазую Альмандину. Вероятно только спервоначала, потом страх должен, та. Это всегда так. Ко мне вон когда отчим совался, я думала помру от страха, а потом ничего, глаза зажмурила, коленками его обжала и всё. Его за сие в тюрьму надо или на каторгу, твёрдо Вестфалия. Ты ведь ещё возраста не достигла, и к тебе ещё недозволительно с таким приставать. Я бы вот сказала папеньке, он бы его в один раз выхолостил-прищучил. Нет, его нельзя щучить. Он мамке носит водку и тульские пряники, а она когда пьяная, то добрая и меня совершенно не мутузит. Пусть уж лучше так. Смелая ты Альмандина, я бы вот наверное точно померла, тихо Монахия, познания в сложении оксюморона. Ну всё, хватит, решили про то не болтать, так нечего. Вестфалия строгая из всех. Говорили, вобрала многие черты прапрапрабабки Вестфалии, хватило силы воли пойти в зимний лес и замёрзнуть, имея намерение замёрзнуть. Идём или нет? Куда они все трое? Точно не в то, куда хотелось всем троим. Дом Семёна Дёмина на Яузском, собственно и жила, так же одна по имени Герардина Неубау, её гувернантка. Все трое периодически туда, друг от друга посещения, кроме Вестфалии. Батолиты на улицу, предстала в виде Свиньинского переулка, по нему не, сразу в подворотни. Есть точные, живёт на Солянке, ходом Альмандина. Видный дом, а забора вовсе, не знаю уж, как он своё имущество. Так может и нет у него ничего? – встревожено Вестфалия. Да есть, мне Вертопрахов говорил, Альмандина, а ему Августина-проститутка, а ей завсегдатай сеновала, а ему бывший конюх позатого воплощения Рудникова, а ему Феофил-цементник, а ему кто-то из свиты сама понимаешь, а ему драматург, который умеет приглашать призрак Хитрово, а ему шаромыжник надзирающий за «Каторгой» по праздничным, а ему агент из Мясницкого, а ему Прокл-западлист, а ему, как будто, помощник младшего кхерхеба, последнее шёпотом, однако без должной опасливости, на прошлой неделе брал у него трубу от подземного органа. От быстрой куцая косица Альмандины из стороны в. Он давеча к мяснику двух коров свёл, я сама видела. И за шкуры получил и за мясо. А откуда ему ещё коров купить, как не с антиквариата. Торопливо, знакомой тропой, все тропы в выколотой окрестности, не могут вполне и до конца, всё время расположение и извилистость, мимо грязных с крытыми галереями по фасаду, с множеством отдельных для мамзельного ремесла, загаженных чем только. Выливались помои, блевотина, пьяницы, нищие, нужды разного толка. Когда с другой к Солянке, на Федота Ивановича, поучал мальчишку, отвешивая звонкие, сжимая толстыми пальцами заветное в паху. У того слёзы мучения, в глазах понимание, к экзекуции имел заслуги. Прошли мимо. Как будто вот его, Альмандина, указывая грязным на двухэтажный белого камня, впрямь вместо человеческого забора не больно внушительный кусты, опоясывали по всему, захватывали хозяйственные. Антикваров в выколотой не слишком, терпели из надобности время от времени приобретать что-то из старинных. Разными путями миновали зелёное, во дворе. Не стоит перечислять по какой цепочке получили, антиквара сегодня в это не, достаточно, и это все до одного надёжные и уважаемые. Сколь бы долог и опасен не был через кусок двора, остался, тонкая рука Вестфалии легла на бронзовую двери. Немного усилий, безо всякого, должно быть петли исправно, аккуратный. С таким надобно усилить. Внутри сеном, палёной шерстью и животными. На счёт освещения темновато, но и так в полумраке стойла, заграждения и прилавки, за всяким особенный товар. То ли совершенно не, воров, то ли расположил многие ловушки предназначенные для, однако вовсе не запирать обыкновением странным. Для Рудникова или матери Монахии, может и, для торговца старинными, иной раз и древностями ожидалось привычки. От этого страшнее. Внутри площадь дома и своды казались значительно нежели. Остановились у порога, притворили входную, не решаясь следовать, осматривались. Где-то в глубине громко бить часы. От первого вздрогнули, дальнейшие выносили с большим. Утих, вместо него громко скрипеть дверцы невидимого из полумрака, соединён с Зоббургом и наружу один за другим цверги, за имущество антиквара. Пришлось переждать и. Как только окончилось, во втором этаже что-то обваливаться с потолка. Почти всякий раз падающих и ударяющихся иным, либо кто-то подсовывал под один и тот же разные, либо тамошний пол из разных и вещи с потолка в подобии череды. Нетерпеливо переглядывались, думая о, вскоре должен антиквар, всё равно не решаясь двинуться, не прекратятся. После того как всё что могло обрушиться, свершило, тишина длинною в четыре или пять, цепочкой рушиться, звонко и слитно стуча, установленные в фигуру домино. Поняли, вокруг затевается. У Монахии задрожали, у Вестфалии застучали, Альмандина поняла, близка к тому, обмочиться. Костяшки всё складывались, на поворотах издавая менее гулкий, на особенно крутых изменениях фигуры нечто вроде особенного рода поскрипывания. Таким образом каждая из участниц процедурной драмы невольно представляла, что могла сложиться за. Монахия чем дольше, больше к выводу, перевёрнутый на подобии стола месяц, на астролябия – символ казни Ламораля Эгмонта и Филиппа Горна, Вестфалии фигура смешением в единый песочных часов и весов, на гравюре Дюрера «Меланхолия да пошла ты», Альмандина до конца не могла, запоминая повороты и лишь под конец к выводу, антиквар домино таким, по падении карта местности за пределами Москвы. Когда упала последняя вновь воцарилась. Снаружи залаяла собака и закричал петух. Не обратили никакого, сосредоточенные на звуках внутри. Тихо. Посередине их Вестфалия поочерёдно на подруг и сделала первый неуверенный. Тут же наверху шевеление, похожее на, вышедшие из шкафа цверги, стараясь не шуметь, обратно костяшки. Вестфалия, до крайней степени отчаяния, наплевала на, быстрым к прилавкам. Остальные было последовали, звук наверху изменился. Теперь казалось, цверги разделились, один оторвавшись от восстановления домино отправился и уже приступил к сбору в единое частей, падали с потолка. Все трое лихорадочно прилавки, всякая свой, не один не был дважды, находясь на грани умственного исступления, за начальное сумасшествие. Сбор наверху звоном вставшей на место пружины, тяжёлые неумелые шаги. Грабительницы в напряжённых. Шаги, стало очевидно всем, направлены в их. Медленно к двери, распахнулась навстречу, в дверном возникла долговязая в котелке и длинном, старинного кроя, вероятнее, принадлежала антиквару.

Обращаясь к следующей, зарисовку из трёх фигур. Да какой же это ёмаизумруд, иванушка? – беззлобно сидящий в углу, шестнадцати или около, с головой, серой, обсыпанной пеплом. Аквамарин, поднялся на ноги сидящий рядом другой, только один, вместо другого сросшиеся. Тоже мне аристократ-марвихер. Хохотнул. А ты почём корневища зыришь? – порывисто к одноглазому третий, как окрестник, с сиятельным ликом барского. Щёки розовые, слепленные из сахара, пухлый с русыми, завивающимися. Я его знаешь у какого труплого обмыл? Важняка с портфелем. И где же ты его нагрел? – лениво продолжающий сидеть белоголовый. Дык подле полумарвихержральни, на куклимплацу. Я там угулук мастырил и этого асмодея сразу приглядел. И штиблеты на нём лаковые и пиджак и удавка эта на шее. Всё как ты, Зима не лёд, тележил на послезавтра. А когда все шамать ломанулись, с навеса, как и было говорено, бочка скатилась и безеннику на весы, а тот в самый раз на тех парашу свою отвешивал. Бадья взлетела и антихристу, что там крутился, на загривок. Тот в крик, выхватил балалайку, а кому грозить не знает, а тут этот барабанщик, как по часам поставил ему банку, балалайку забрал и пальнул по флюгеру, а на том баран дожидался, в забугорные палестины отправляться, баран упал, к нему тут же банщик и барабанщик подскочили, будто в засаде сидели, банщик даже успел свой барабан под него подставить, но барабанщик ему по баше (голове) свинчаткой дал и тот ещё упасть не успел, барабан у того выхватил. Тут уже и балдох подоспел, я его и дожидался. Балдох этого барчука с собой и притащил, боялся в окрестность одного погулять выпустить, а тот как в бут гадженапо оказался, совсем от страха ополоумел, даже за облако прекратил держаться, а мне-то это облако и надобно. А тут из бочки, которая с навеса скатилась, выскочил фартицер и бежать, ну балдох, ясное дело, за ним, за ними и антихрист. Я к барчуку, монеткой помахал, камешек у меня в руках сам и оказался. Думал раз мерцзелёный, то изумруд. А Циклоп в овечьей шкуре эвон бакулит, какой-то акварин. Брешет в таксу небось? Да что мне брехать-то? – беззлобно Циклоп в овечьей шкуре. Я таких камней знаешь сколько зексал напропалую, когда в Одессе дуба не давали, но колдыхали? Всех и в купцовский сундук не уложишь. Ты, Купидон с тремя крылами, брус шпановый. Чтоб в выколотую окрестность с изумрудом пританцевать, пусть и с балдохом везде ходить, совсем ума не иметь. Циклоп в овечьей шкуре громко фыркнул и, ловко сплюнув в отверстие во льду, недавней оттепелью, на Зиму не лёд. На стык бы пора чалить, чтоб худого не вышло. Ты с нами или здесь кантоваться без экпара? – Зима не лёд на Купидона с тремя крылами. С вами ясен красен, с готовностью. А с кем стык? Четвёртый нам нужен, не знаешь разве, направляясь к узкой подворотне – выходу из двора, Зима не лёд. Что бы дела делать троих мало. Четвёртый нужен. Вышли в Хитровский, не оглядываясь, в сторону Малого Трёхсвятительского. Стык с пацаном Спица в ловких пальцах, Циклоп в овечьей шкуре отыскал на Сухарёвской толкучке, назначен в одном из близлежащих, против вечно дымящейся. Даль от чужих глаз, балдох Рудников и балдох Лохматкин редко, не вынося, плохо отличали дым из кузни от тумана, от того путались. Дорогой, ещё не шибко с Зимой не лёд и Циклопом в овечьей шкуре Купидон с тремя крылами, повыспросить, откуда у одноглазого странное? Слышь, Циклоп в овечьей шкуре, а что это у тебя за погремуха такая? – подтолкнув локтем. Потому что лупок по одиночке, спокойно, за семнадцать или около своего на свете, обвыкшийся с подобными. Ну и при чём здеся? Циклоп, это такая монстра фуфырь назад, где-то за бугром, Зима не лёд, большой силы и глазенап только, прямо посреди лба и хлопал. А, тогда дело ясное, Купидон с тремя крылами, всё равно не слишком. А второй при каких отпрыгнул? Мамка сожрала, в обосрачестве ещё, когда соки под клеткой ёмабурил. Как это сожрала? Да вот так, пером выковыряла и пасть порадовала. Бедовый по детству тогда был, ничего не дрогнуло в сглатывании. Нырнули в очередную, оказавшись во дворе короткого двухэтажного, на поленницу, дожидаться Спицу в ловких пальцах. С малым опозданием. Во двор влетел, гналась свора цвергов с сетью, увидав пацанов, резко, мельком назад, дошествовал вольготной. Спица в ловких пальцах возраста несколько, годков восемнадцати, имел особую туловищную. Длинен и худ, пружинисто, по большей на мыски. Физиономия ничем особенным не, щеки впалые, глаза выпуклые, безразличные и мышиного. Подошёл, поручкались. Ну, чего звали? – Спица в ловких пальцах, поочерёдно каждого из, пытаясь вычленить. Циклоп в овечьей шкуре за тебя словечко замолвил, Зима не лёд. Четвёртый марвихер-лоб нам нужен в шайку. Ты вроде пацан дельный, не трус, не блаватый, не скороходник, не блатырь-каин, не иулианин, не Океания, на душец не брал, под пашню брал, не бриц, не картузник, не уверт-на-махер-уволочный, не будник-мухомор, не фараоново племя, не навуходоносор, не темя-на-пяте, не ушкуйник еловая лапа, не кандибобер у посла, не смычка лис на воздухе, не лягай в колено, не асбургский стук, не ляхово отребье, не сэр-пэр-милорд-лорд, не Алиса посему мы тебе предложение делаем, далее с нами промышлять. Ну с вами так с вами, легко. Зима не лёд сговорчивости мало, заготовил целую, услыхав, осёкся, кивнул седоволосой больше себе, ещё раз страннообразное телосложение нового. На дело нынче же под луной, оповестил. Есть тут одно, слам можно хороший и вынаемость относительная. Нынче так нынче, снова безразличие Спица в ловких пальцах. Мне бы пожрать чего. Капнул Зиме не лёд один верный корень, относительность к фартовым, будто в одном доме на Яузском хозяева на два дня в Подольск на свадьбу к дочери, вместо себя старика-сторожа, толстую экономку. Должны достаться ковры, декоративные дровницы, вазы, возможно драгоценности, стулья на витых, пальма в деревянном, наборные мозаики из сервантов, ледяные сладости, графитовые груши (во время земской, когда улицы кишеть всеми этими городскими избирателями, уездными землевладельцами и выборными от сельских обществ, пользовались у барышников особенным), прочее подобное. Фартовым брать мозаики не почётно, шайке вроде той, жизнь коей здесь – в самый, разумеется вкупе с тем, совершён налёт на дом. Зимой не лёд заключён с перекупщиком из ярошенковской. Обещал дать хорошую и не проявлять разборчивость, насколько возможно для барышника. На дело когда отбило четыре пополуночи. В сие туман самым густым, костры затухали, все кто был в домах спали самым крепким. Выползли из своего в Хитровском, обыкновенно роились, чёрными тенями к Яузскому, больше по подворотням, не обращать лишнего. Надобный им купеческий ближе к Подколокольному, на ближней бульвара. Возведения белокаменного, два этажа, даже на уровне впечатления (не вступая в область индукций) понятно, хозяева бедствий с достатком не. Ворота узорчатой ковки, от них очищенная от снега к крыльцу, крышу колонны стиля, члены, по большей, не сильны. Только через невысокий, Циклоп в овечьей шкуре сразу к сторожке, стращать револьвером старика, ненароком не дунул в свисток и не принялся бегать по двору, воздевая к небесам, Спица в ловких пальцах, Зима не лёд и Купидон с тремя крылами в дом, давать слад экономке. Решили через окно, посредством уничтожения. Бить камнем можно дождавшись условленного от Циклопа в овечьей шкуре. Мог ещё не добраться до сторожа, старик, услыхав звон разбиваемого уже бы загудел в свой, на головы налётчиков неотвратимую. Наконец со стороны сторожки лёгкий. Означало, отлучён от свистка, действовать без боязни. Зима не лёд выворотил из дорожки увесистый, запустил в широкий двустворчатый оконный. Так представлялось Купидону с тремя крылами, на деле, разумеется, иным, хотя Циклоп в овечьей шкуре, меньше всех в шайке тряслись, впрямь на дело раньше. Сторож от того, вокруг отчего, ныне занимал, костяшки. Кто-то из тех большую, одним концом в дом, оканчивалась у лежальни. Очень хорошо понял, не успев спустить на пол с печи, на которой. Хорошо лампа привешена под, тут же её. С домино оказалось. Ставленые на торец прихотливо бурые пола, столь частым, нельзя ни шагу. Почувствовав недоброе, к свистку, обыкновенно на том же гвозде, в белёную печную трубу, инструмента под рукой не. Подлец, выкладывал домино, украл. Пришлось зубами и ждать, покуда фигура, непонятно, что за фигура. Возможно, надежда только на Аглаю Тихоновну. Экономка, сочтённая толстой, в эту ночь плохо и ворочалась, обширными боками многие складки на перине и простыне. Поднялась, приняв спуститься в кухню, натереть графита с груши, в домах подобных этому, строжайше, хозяйка экономке собственную, пользовалась свободно. Оправила ночную, Зима не лёд бы постельной блошницей, протопоп Аввакум Петров непотребным рубищем, к окну, взглянуть на снег, этой зимой необыкновенно чистый и глубокий. За окном увидела странное. На некотором расстоянии от по воздуху человек в шинели, с задранными к верху. Луна от снега и всё отчётливо. Летел вдоль бульвара, руками за хитрую изогнутую, деревянные плечи для сюртуков и барахлины. Экономка женщиной бывалой и экономной, если изумилась, не подала, даже в этой тёмной одинокой, никто не мог. Догадалась что дальше, быстро открыв окно, лихорадочно рукой стену над проёмом. Так и. Нащупала стрелу и уходящую от той туго. Человек над бульваром резкий в сторону дома, теперь лицом к экономке, целя как раз в её. Что есть силы дёргала, пальцы только скользили. Поняла, следует расшатать. Начала на подоконник, сбило внутрь, упало сверху, причинив страшную. Хрустнули рёбра, Спица в ловких пальцах в доме. Зима не лёд прыгал в каминную. Ведомый монгольфьер завис над купеческим в полутора, на крышу якорь в виде головы минотавра. Зиме не лёд с высоты хорошо выкладываемая костяшками фигура. Циклоп в овечьей шкуре превзошёл. Такую не преодолеть даже сторожу входа в Зоббург. Разве что этому сторожу. Порывистый зимний качал шар и притороченную под тем, чёрное жерло трубы зияло. Зима не лёд поправил привязанный к поясу мешок для награбленного, перелез через плетёный, прицелился и. Оказавшись, пошире руки и ноги, тормозя падение, всё равно пребольно задницей на угли и остатки. Купидон с тремя крылами на дело вскоре после Циклопа в овечьей шкуре, спрятан в большой деревянный, двое поднесли и бросили на крыльце под вечер. Расчёт на экономность экономки, явила во всей. Ящик в переднюю, отыскивать записку или поясняющую, ничего не, решила вскрывать так. Не. Ящик придумала куда в хозяйстве, не хотела целостность, решила утром слесаря, всё по уму и без спешки. Купидон с тремя крылами в назначенный сам изнутри, наученный как с хитрым внутренним, под механический вальс, самым простым в доме. Вылезши, отворил дожидающемуся на пороге Циклопу в овечьей шкуре, не глядя как тот, отправился осмотр на месте. Шёл и диву до чего в роскошестве навострились. Под ногами мягкий, лучше спать, а не топтать, у стены шкаф до самого, магический в иной лучше нашего, не то что посуду прятать, самому можно и не одному, с марухой, на стенах картины и гравюры с тысячей многозначительных герметизма и прочих, разгадывая можно без скуки полжизни, обои такой, сшить платья всем послушницам Успенского в Туле, пустить на свадьбу графа Толстого, портьеры на торжественные ленты, настоятельнице, подвержена греху сладострастия – на кружева. Купидон с тремя крылами распахнув, ковыряя в ухе и сжимая и разжимая пальцы правой, по сторонам, хоть и темно, деловитый Спица в ловких пальцах связал полуоглушённую, подал условный Зиме не лёд. Быстро, затеял с экономкой выяснительную. Говори дура, где драгоценное? – бахая кулаком в морду, Зима не лёд. Бил не сильно, что бы баба не скопытилась, но при том и почувствовала, иначе что за выяснение без боли? Лишь мычала невразумительное, от страха не умея выговорить и одного понятного, может притворялась. По широкому похожему на блин стекали две тоненькие крови, выползающие из мясистых, распухшего от. Говори стерва, не то до смерти измордую, замахнулся Зима не лёд, Спица в ловких пальцах заметил, белый подол рубашки темнеть, об пол застучали первые сумевшие просочиться. Спица в ловких пальцах вышел в коридор, на первый этаж, во всё время ведя по гладкой перил. Внизу метался Циклоп в овечьей шкуре, не мог приступить к грабежу не надев на лицо какую бы то ни, в случае опознания остаться неузнанным. То силился длинную вазу, то брал за рукоять прихваченную в кухне сковороду и приставлял к на манер венецианской, в другой раз сорвал со стены картину, вырвал холст и попытался тут же скроить вроде маски палача, размер полотна оказался не. Спица в ловких пальцах прихватил вышедшего на шум метаний Циклопа в овечьей шкуре Купидона с тремя крылами и они в одной из комнат. Вскоре просунулась голова одноглазого с надетым поверх перевёрнутым ящиком стола. Вот вы где, с облегчением. Всё, тикаем, Зима не лёд экономиху расколол и жемчуга из тайника выгреб. Это брось, выхватил из рук Купидона с тремя крылами покрывало. Больше ничего брать не. Из дома незатейливым. Первым Зима не лёд, за ним Спица в ловких пальцах, сжимая наволочку с, вышел Купидон с тремя крылами, последним Циклоп в овечьей шкуре, бегал проверять, надёжно ли связали. Перебежали дворик, перескочили через, Зима не лёд метким выстрелом якорную, монгольфьер медленно в сторону Кремля, сторож так и не смог из своего, глядел в окно и скрежетал. После грянувшего и разбудившего многих постарались как можно в тумане выколотой, не пришлось прилагать почти никаких. По краю безлюдного в предрассветный рынка. Мимо, не обращая на них никакого, колесом один из людей Изамбарда. Зима не лёд в след с завистью. В выколотой все хотели в организации Изамбарда, не исключением и Зима не лёд со своими уркаганами. После визита к регистратору дел в той же ночлежке, комнату на четверых и Зима не лёд стал про сказанного марвихер-фартового. Про того последний год все трескучие сороки выколотой.

Верёвки всё громче. Корзину к сфере, с четырёх под острыми к тайным лебёдкам на Зубовской площади, в укромном подле лицея цесаревича, под Крымским мостом, под афишной на Остоженке. Держали в надобном для наблюдения. Монгольфьер, за крест церкви в Подколокольном, категорически сопутствовать намерениям сыщиков, норовил оторваться и улететь по надобным самому. Предприняли меры обуздать. Л. К. в подзорную за очертаньями, над которым, Лукиан Карлович вносил в кожаную наблюдения, мысли и рассуждения, так же суждения. Индукцию пока не, ссылаясь на скудость. Развёрнутый план дан вскоре после с военным Москвы Офросимовым. На Ваганьковском. Агент образ гробовщика. Для секретности и достоверности сыщикам в гробокопателей, все трое кирками мёрзлую, обстоятельства из-за Земской реформы таким, гробовщикам рыть могилы, для завтрашних и слышали, имел сообщить агент. Казнь на Кадетском подле Анненгофской. Помост на плацу, зрителей частью на плац, частью топтаться в роще, много кто на деревья, оттуда шишками и жёлудями, раздражение в палаче и конвое, охранных чинах. Впоследствии все до единого и все до единой собраны, приобщены к материалам. Вы что же, считали сколько раз кто бросил шишку или жёлудь? – Лукиан Карлович, меняя очерёдность на рукояти. Нет, мы приобщили к делу всё, что осталось лежать на плацу. В таком случае я делаю вам замечание и прошу впредь выражаться более точно. Вы же не хотите, чтоб террор произошёл из-за неучтённого жёлудя? Нет. А между тем по моим сведеньям в 1688-м Славная революция случилась из-за неучтённой нити паутины, длинною в полпальца, взятие Бастилии в 1789-м из-за, один умник не захотел обратить должного на новый проросший гриб в караульне, в 1794-м Тадеуш Костюшко восстание из-за пропавшей буквы, вообразите себе, из-за какой-то капли чернил, в Варшавской Конституции, а декабристы в 25-м восстали потому, Александр Муравьёв на ужин на одну крупицу картечи больше нежели того требовали. Вам вообще известно, символом инсургентов всего мира является согнутый ржавый гвоздь? Нет. В таком случае вам, разумеется, не известно в чём его символический посыл. Не известно и этого. Бьём. Продолжайте. Двое заговорщиков, как мы потом определили захватив в арест всех свидетелей казни… Опять вы говорите это слово? Прошу прощения. Захватив в арест большинство свидетелей казни мы, взяв и перевзяв, и тщательно записав и переведя на французский и английский показания, установили, двое заговорщиков на площади, скрывая лица под капюшонами и ещё двое в роще, готовя нападение на палача третьего. Соответственно всего пять, добавим сбежавшего С. В., присоединившихся к ним переводчиков, тоже двоих. Стало быть вся группа из восьми. Когда С. В. на помосте и распорядитель казни произносил речь, двое в роще при помощи упорной силы одного из тамошних деревьев запустили по воздуху своего человека на помост, на коем уничтожил палача и распорядителя, нанеся многие увечья, освободив С. В., вместе с ним и двумя сообщниками из толпы, прокладывали дорогу, бежал. До того как встретить монашками у Кремля вам не были известны их передвижения? Они бежали в сторону Андроникова монастыря, возможно там им оказали помощь в принятии квазипострига, это ещё расследуется. Сошли на лёд у Большого Устинского, по речной дуге мимо набережных и глухих мест доехали до Крымского, там ступили на землю. Большой загадкой остаётся, где получили полозья для катанья по. Уж наверное не указом Петра доставлены из Тулы, Лукиан Карлович, более под нос. Агент, отбросивши кирку и взявши лопату, накопилось отколотой, выгребать, продолжая дачу. От Крымского моста пошли в сторону Смоленской площади, там пропали. Откуда известно о том, сошли с реки у Крымского? От свидетеля. Водовоза Николая Растопчинского, в то время очищал взятую из проруби воду от рыб и раков, видел появившихся со стороны храма Христа монахинь, в области Крымского сошли на землю. Какое число он им даёт? Восемь не то семь. Вам не показалось это странным? Нет. Водовозы такой народ, пекутся о своей воде, замечают мало окружающего их. Хорошо он вообще попытался их сосчитать. Нам необходим адрес этого водовоза. Он есть в письменных материалах, для вас подготовил. Что ещё в этих материалах? Копии допросов всех взятых нами свидетелей с плаца и из рощи, так же свидетелей, видели скользящих по реке монахинь. Лукиан Карлович на Л. К., у того кирку, агенту, Л. К. передал взятую у агента лопату. Что вам известно о, каким образом и в каком стиле С. В. намеревался соединить книги? Лукиан Карлович увлёкшись строгостью, перевёл выдачу сведений в допрос подозреваемого или, по крайней, в опрос свидетеля. Нам известно, переводил сочинения Кэрролла и сочинение Верна на русский. Это и так ясно, хотел бы он терроризировать Англию, переводил бы нашего Лескова на английский. Стиль и манера соединения. Важно знать какого литературного масштаба его дарование, от этого многое зависит. От масштаба литературного дарования? – недоверчиво агент, получил в ответ гневную лекцию, упомянуты и увязаны прихотливым, так, путевые заметки Мэри Уолстонкрафт тем криптотолчком, натолкнули Чарльза Диккенса выступать с публичными чтениями, в свою очередь подтолкнуло Михаила Хераскова к сочинению трагедии «Освобождённая Москва», Вильгельм Ваккенродер, девятимесячная осада замка Монсегюр, Доротея Фиманн, «Пикколомини» Шиллера, графы Шампани, рождение Барона Брамбеуса, «Дельфина» Жермены де Сталь, истинная Марфы-посадницы, заточения как яма Бога, прочитанные наоборот имена Вильгельма Гауфа и трёх его двойников, расследование Ульриха Грубера относительно квазигорода Стратфорд-на-Эйвоне, изобретение психоредуктора, Кетхен из Гейльбронна, дева озера, псевдоним «Леди», комары графа Толстого, Аландский остров и центрифуга гениальности. Выслушав, агент большое облако пара, долго на не отрывающегося от работы Л. К., у, к его, хватало не недооценивать масштаб литературного дарования, продолжил дачу. Сообщил, С. В., вероятнее, намеревался совокупить сочинения по сюжетам, худшим вариантом развития. Скучающая купчиха Измайлова от безделья и праздности гуляет по густому и проваливается в яму. Долгое время летит, размышляя в том числе и о земской, о личности Александра II, о монархии вообще и о крестьянах в частности, попадает в центр земли, там с ней много символических вещей, смесь придумок Верна и Кэрролла-Доджсона, переиначенных в политический контекст, воспринятых и истолкованных русской купчихой-современницей, поданных с соответствующим оттенком. Так литераторы корпуса жандармов, основываясь на скудных, полученных от осведомителя, близкого к из переводчиков. Копии их пояснительных прилагались к приготовленным для. Л. К., выбрасывающий из ямы, в глубине, выше пояса. До таких пределов почва ещё не, Лукин Карлович стребовав с агента ещё, на дно. Агент наверху складывать землю в приличествующую кучу и отлынивать. Фартуки выпачканы чёрным, от варежек пар и, впитывался тулупами. Необходимо дать срочную в Солькурск, Лукиан Карлович. Наш телеграф к вашим. Телеграф корпуса жандармов по политическому сыску самым в империи. Запрос в Солькурскую имени Иессеева, в ожидании ответа прохаживаться в местности Крымского, рассуждая, куда бы это могли деваться. В кладбищенской беседе с агентом имя Изамбарда, в контексте возможного помощника или организатора бегства. На вопрос Лукина Карловича, кто таков, агент, сумасшедший фартовый из выколотой, проворачивает самые и достигает самых неожиданных. В могильной конторе взглянув через увеличительное убранное в деревянную с хитрой рукоятью из при надобности стилет и напильник для, на одну из приложенных к документам предназначенным для сыщиков шишек, Л. К. дал понять Лукиану Карловичу, Изамбард тем из заговорщиков, деревом на помост. Им заняться позже. Подробность так же от агента из соображений ясности познания, толщины отчёта, весомости доводов, тяжести бытия. Изучали здание, тщательно описывая и зарисовывая башенки и флигеля, давая зрительную древности камней, составлены, количество перемены черепицы крыш, углы скатов, направленье флюгеров, прочность водосточных, ширину желобов, увесистость крыльца. Сфера над их, не смотря, Лукиан Карлович давно подачу газа, пресёк снабжение её горячим, рвалась ввысь и бесновалась. Сквозь треск верёвок тихие ругательства, из глубин шара. Прежде воздушного наблюдения на том, установили касательство здания к расследованию. Как уже, прохаживались в местности Крымского. Поскольку у того мало кто от реки и к оной, сочли цепочку следов, сохранил снег, хоть и в присыпанном им же виде, принадлежащую. С другой стороны чернела прорубь от прибытие и сошествие водовоз. Зорким глазом Л. К., у той и в сей два замёрзших. Тайный градус направления носка последнего на склоне перед проезжей, соответствующие в прохаживание, в сторону площади. Л. К. в снегу кусок шнура, присел на скамейку, изучая под оптическим линзы, Лукиан Карлович пошёл по близлежащим, выспрашивая у хозяев, не являлись ли к ним по какой монашки или иные представители Андроникова, так же кто-либо с целью сбора средств на устроение площади залитой льдом для удобного на коньках. Иные из хозяев подозрительно. Приват-доцент из нумер 12 по Зубовскому бульвару, сказал, судебный прецедент не идёт ни в какое с прецедентом алхимического свойства и равнять уездные и губернские земства, всё равно что различать свадьбу Филиппа Красивого с Хуаной Безумной и жирондистов и называть «Бешеных» одной из самых радикальных партий. В другом за нумером 8 явный незнатного дворянства на вопрос Лукиана Карловича, в Андрониковом есть тайный подземный каток и им нет нужды собирать на сие какие-либо, разве с целью вразумления гугенотства, представители по сию пору в осаде Салуццо, в у настоятеля Андроника свои интересы по части женских дел и предназначенные ему в услужение девушки не могут выехать в Москву и стареют. В доме на углу Остоженки с неизвестным, какой-то студент квазитеррорист, по виду едва оторвавшийся от оргии с участием капсюлей, уайтчепельских проституток, пироглицерина, кокаина, рубленых гвоздей, утолщённых тростей, нарядов императрицы и фрейлин, щипцов для сужения отверстий и двух похищенных наложниц Каирского патриарха, знали приёмы любви пальцами ног (Л. К., осмотрев студента мог бы ещё дюжину подробностей свала, изучал шнурок на скамейке), сказал, прежде чем такие вопросы, да ещё и нагнетать властность глазами и строгость бровями перед незнакомым, образованным нисколько не меньше, следовало хотя бы попытаться убрать с себя следы производимых недавно коптского обряда, обряда воздушного погребения и мессы Зоббургским кавернам. Лукиан Карлович невольно отряхнув шубу на груди, отвечал, когда открываешь неизвестно кому, неплохо бы снять с уда хорьковую клеть или хоть укрыть её халатом, на что квазитеррорист пренаглым образом захлопнул. Сильно подозревая в увёртывании перед следствием и искажении обстоятельств, пошёл посетить несколько в той стороне, оставил Л. К. Тоже не обошлось без подозрительных свидетельств. Во флигеле в глубине сада обширного, встретил странный с лицом выпачканным сажей и сколотыми ногтями на руках, пытался прятать. Лукиан Карлович, заметив у стены флигеля три молочных бидона, ожидал молочника, опешил и запнулся с ясным изложением своего, в то время сам обрушил тираду, высказывания касательно психиатрических лечебниц, хотят казаться рассадником справедливых судебных решений, власти хотят представить их чистилищем, а обыватель воображает себе ящики с шипами и откидные стулья с цепями, что кроется на самом, не знает никто кроме, не в состоянии сказать, безобразной драки между Николаем Милютиным, поносил криптостатистику со своим братом Владимиром и развенчания культа гусиного пера. По едва уловимым подёргиваниям лицевых понял, счёл репортёром, на чём решил. Сделал вид, записывает слова домохозяина в свою кожаную, при надобности выдвигался ящик с кастетом и чернильница, после, подготовившись, задал о монахинях, Андрониковом, некоммерческих сборах на коммерческий каток. Человек в саже на снег босыми, в руки два бидона, громко друг о друга. Вот вам Адрониковский монастырь. Треснул дважды. Вот вам каток. Треснул четырежды. Вот вам некоммерческие сборы. Треснул восемь. Вот вам монашки. Бидоны на место, заперся во флигеле безвозвратно. Записав в заместители главного подозреваемого, Лукиан Карлович хотел было постучать в старинное, по образу средневекового в уменьшенном, пристроен, решил с Л. К. По дороге ещё несколько, без должного, уже выбрав, думая преимущественно. Л. К. на прежнем отрешённо вертя. Лукиан Карлович подошёл, дал понять, знает, куда монашки, привёл Прохорова к владению за высоким у флигеля в бидоны. Обдумывая дальнейший расследования решили справиться не приходил ли из Солькурска и оказалось, приходил. Не в виде телеграммы, в большом, составленном в развёрнутых, привёз жандармский курьер, преодолевший без малого пятьсот за ночь и полдня.

Неизвестно какое преодолел антиквар, оказаться в своём в сей, дышал тяжело, должно понимая, вскоре тяжелее. Возня наверху принимала всё более устрашающее. Снова, на сей пуще прежнего, дверцы шкафа, словно кто-то чрез побег. Антиквар со злостью на замерших у прилавков, однако предпочёл предотвращение краха своего немедленному возмездию и тенью старого дуба, мимо ночью почтовая карета, по лестнице наверх. Грабительницы, прихватив попалось под, поскорее вон, поглубже в туман и подворотни. У Вестфалии в руках ничего, у Альмандины – кусок сена, у Монахии свёрнутый в трубку кусок старинного. С большим усилием развернула и все трое над содержимым, соприкасаясь. Пергамент пуст. С обеих сторон никто не озаботился написанием каких бы то ни откровений или стихов, начертанием пути к сокровищам. Разочарованно вздохнув, батолиты лист в прежнее, стали расходиться в разные, ссылаясь на неотложные. Альмандина сказала, заругает мать, Вестфалия должна что-то для отца (помощника пристава Мясницкой), Монахия сказала, плохо себя, пойдёт поищет цепь. Альмандина и Вестфалия услыхав поморщились, но ничего не. Альмандина в сторону, убедившись, подруги канули в туман и вокруг не горит ни одного, нырнула в переулок, направилась к дому антиквара. Постучала бронзовым намеренно для. Открыл сам. Снял шляпу и сюртук, облачился в домашний засаленной наружности. Скорее всего сегодня, Альмандина, оказавшись в передней. Желалось бы продолжать получать сведенья о её, антиквар. В таком случае желалось бы дополнительных денежных компенсаций. Компенсациями я вас не обижу, однако взамен потребую развёрнутого доклада один раз в два. Обещаю надбавку за самоотверженность. Себя отвергать особенно не стану, однако в меру сил может и отвергну. Оба собеседника чинно, Альмандина вышла. Вестфалию тяжелее уличить во лжи и двурушничестве, объявленная цель могла подразумевать угодно, от рисования поясного городового Лохматкина до хлопот о блошиной охоте. Мясницкая часть отвечала за выколотую. Вестфалия через дворы к Подколокольному. В тёмных углах копошились, сообразуя свою, совершенно особенную жизнь, мало кем изученную, понятую и описанную в литературных журналах. Детей рожали с охотой, с ними больше. В холстину малость жёваного хлеба, младенцу в рот, тогда проживал на два дольше. Попрошайничали и с мёртвыми, жертвователю через обмотки не слишком, пока трупик не начинал. Покуда младенец жив, многие щипки, в надобный жалобно. Менее размеренное обитание между тремя квазиуглами магической фигуры, трактиры «Сибирь», «Пересыльный» и «Каторга». Последний пристанищем самых воров, предпоследний нищих, первый и так и сяк. В последние два стараниями Изамбарда в эту святую силилось вклиниться ещё под названием «Воинбург», поскольку размещение соответствовало «Утюгу», общественность жаловала не. Унывать не в обыкновении. Вестфалия в Подколокольный напротив Подкопаевского. С площади туман в лицо, изгоняли оттуда костры, жглось более чем где бы то ни. От жара на рынке почти не было снега. На площади как и обыкновенно кишел, замысливая авантюры и скверные дела, питаясь. Последнему весьма торговки. Наличествовали в великом, клубились и сбивались в стаи. Рассаживались рядами на громадных чёрных чугунных, в них торгуемый. По большей части всевозможная снедь особого, подавали и продавали только, строго надзирали соответствующие чины, регулярно из Петербурга. Протухшая сжаренная колбаса, тушёная картошка с кожурой, прогорклое сало, требуха, не промытая с жёваной давеча на лугу, птичьи шеи, множество составляющих, составленных из других составляющих, не имевших верного и устоявшегося. Самым ходовым мешанина из объедков, как бульонка или «собачья радость». Ели все, состязались, кто больше ингредиентов. Тарелки с бульонкой у торговок, под честное и почти всегда. Подле рынка навес народной столовой. К нему иная публика, считающая себя более, фантастическое заблуждение и незнание философских основ окрестности, готовая выложить малость копеечных, супом и получить на второе грушёвый, варила тамошняя повариха. В основном из бедных студентов, низкочинцев, семинаристов, энциклопедистов, похитителей английских проституток и «бывших». Именовались спившиеся актёры, литераторы, смысл жизни бедняги, ведущие когда-то приличествующее человеческому, опять же по их скудоумному, впоследствии канувшие в бездны жалостливой выколотой. С вокзалов и пересыльных станций стекались бывшие крепостные, толпясь под навесом ждали прихода подрядчиков и субподрядчиков. Являлись в назначенное, иногда неожиданно, порой с собой целые артели землекопов, плотников, каменщиков, пастухов, мебельщиков и болтунов. В начале столетия Хитров рынок и затевался как этакая негласная труда, потом по краям окружили двух– и трёхэтажные, кишащие многими, умещались в плотном соотношении, на собственных лохмотьях, чуть позже появился туман. В нём сновали последние, являя собой основных окрестных, безутешных мечтателей и распространителей неназываемой прелести, бескрылых архангелов зла, умеющих доставать из воздуха огненную спицу, бестолковых хранителей меди и тайны тумана, сами собой и являвшие, торговцы секретами конца общественного порядка, исторгатели неизъяснимого зова, на который прочие вынуждены были давать ответ, менестрели, своими квазисагами предвосхищавшие жалобы на собственное неподчинение, марксисты не читавшие Маркса, воссоздающие собственную мгновенную цепь событий и запутывающие её за собой, адепты маленьких комнат, пастухи клопов, созерцатели изнутри, крестоносцы без исподнего, во всякое время мёрзнущие от холода доспехов, взятые из областей насилия наблюдатели, перевезённые в тонкостенных вагонах в святую обитель, жерди огородных пугал, цепляющиеся плечами, рассчитывающие хорошо подкормиться и прильнуть к вечности, безмолвные жертвы не обременённой рефлексией простоты, герои пьес, не требующие платы за своё время и похищение образа, молодые и старые солдаты вселенной в борьбе воровства с пламенем костров, скрипучие лестницы вялой похоти в замке вербовщика душ, неровные сферы ночных побегов, причуды истории, придумавшие стрелять в живот и бить по темени, разновидности небесных чинов, не знающие слонов и не боявшиеся их, запятнанные величием христарадники с иглами, эсперантисты без исторического прошлого, радетели свечного сала, несгибаемые оторопью при виде пушечных жерл, призраки среди призраков, намеревающиеся жить вечно. При взгляде на себя умели превращаться в тени и пропадать в крытых галереях на каменных столбах, многие по необходимости заменяли и на своих плечах навесы и настилы, по тени имевшие большую надобность посещали женщин и заведения, укладывались спать и забываться. В тени не Рудников и Лохматкин, скорее терракотовых воителей и сморщившихся от тумана драконов, самый туман и стерегли, выворачивали тем, кто туда прятал. Любопытство здесь не только убивало, но и сбрасывало тело в подвал или Яузу. Как теперь, Вестфалия намерение попасть в Кулаковку, то же самое что «Утюг», не так просто осуществить. Выходящее острым концом на площадь множество входов, не все Вестфалии. Как вскоре из передвижений, интересовали две двери, обе во дворе, скверном, заметить. Вела бесстрашным манером, вероятно, местная публика знала отца, касательство к помощнику пристава Дёмину, не трогала до лучших. В обе пробиться используя разную. В дверь подле бочки для дождевой, поутру лакали перепившие фартовые, трижды левой, спиной, семь правой, лицом, несильный лбом, приседание, указательный палец правой в дыру на месте ручки, задерживается на семь, совершается стук этим же, согнутым пополам. Никакого. Вестфалия перебегала, на галерее и ничем из ряда в этой. Кулаками по первому без премудростей. Перебежку три, пока из третьей на галереи, не имела касательства, седобородый, за пояс и молниеносно не затащил. Наружу через сорок из двери возле дождевой. Монахия скользящим французской отравительницы на Яузский бульвар. Местность почти от тумана, разве набегал с реки. Вдоль красивые дома консистентблагочинных. Купцов, владельцев доходных, генералов и прочих зажиточных, думающих, Жанна д’Арк имела к искуплению всего и не гнушающихся взятки. Среди них особнячок помощника пристава Мясницкой Семёна Кузьмича, сына Кузьмы, внука Варлаама, правнука Мефодия, праправнука Ории. Подобное в части нельзя исходя из размеров единственно жалованья, но на взяточничество (сламдовство) рано. Дом по части наследства, сказать по части дарения от пожилого, таким образом желал добиться разных, одной покровительство психиатрической на Зубовском. Монахия в калитку, взошла на крыльцо и постучала в. Отворила Герардина Фридриховна, гувернантка Вестфалии, дальняя из противолежащей линии семейства, фамилиями Иессеевых и Неубау. Что ты принесла мне? – Герардина. Вот. Монахия протянула. Это точно он? Думаю да. Тяжело раскручивается и пуст, как вы и. Хорошо, можешь войти. Монахия вошла, гувернантка затворила. Высокая надменная с тяжёлыми веками и складками у рта, убранными в строгий пучок и безукоризненной. Помощник пристава понимал, не он взял в свой и дал место, держит их всех из неизъяснимой и не присущего милосердия. Герардина знает, что знает Вестфалия. Монахия знает, что Герардина знает, что знает Вестфалия и знает, что Альмандина знает о том, что Герардина знает о том, что знает Вестфалия, однако по-своему. Готов ли мой чай? Морщится, не терпит обращённых к ней, манит Монахию в кухню. Даёт отвар, с брезгливостью как жадно, после на Герардину. Что-то ещё? – гувернантка. Нет. Тогда можешь. Монахия кивает, через переднюю из дома. Дверь за спиной, сбегает по ступеням крыльца, нагибается, шарит под и извлекает на свет длинную в ржавых подтёках из тонких звеньев, с ней на бульвар, идёт в сторону Проломной заставы.

Через пролом в стене Зима не лёд и Купидон с тремя крылами в Яроху по надобности посещения. Спица в ловких пальцах с Циклопом в овечьей шкуре пристроились ждать подле. Рядом «Каторга». Низкая дверь в самый в выколотой кабак, возможно страшнее «Утюг». В «Каторгу», ясное, не пошли, ещё не доросли чинами и не были готовы переступать через устроенные в полу трактира пасти с железными зубами, уклоняться от проносящихся в неожиданных бочек, наполненных битым, края торчали из щелей, не смотреть никому в глаза, угадывать какой стул прочен, а какой стоит над утаённой пропастью, водка ли в поданном или яд, спрятаны ли в хлебе тонкие кленовые ветви с гвоздями, не верно выучены ритуальные танцы, какие по негласному сигналу должны все, даже не умели определять сигнал и не знали с какими словами обращаться к половому, чтоб не выстрелил в тебя из револьвера за оскорбление и непочтительность. Поодаль, прислушивались к внутри и товарищей. Купидон с тремя крылами с Зимой не лёд в это по тёмной скрипучей с зада дома. Постучали в деревянную, обитую бронзовыми, три глазка и две смотровых щели на разной и ширине, бурую от времени и дождей. Зима не лёд условным, слишком замысловатым, с достоверностью его. Два шаг назад, из-за двери. Налётчики отшагнули. Один виснет на перилах, другой ложится на спину. Зима не лёд к перилам, Купидон с тремя крылами лёг. Лежащий прячет руки под себя, висящий дрыгает ногами. Исполнили. Оба к двери. Подошли. Снять портки и спиной к двери. Купидон с тремя крылами покосился на, тот беспрекословно. Сзади приглушённый лязг, длившийся чуть не минуту, ровно настолько, можно боком. Внутри полумрак, немытым телом и водкой. Смутно угадывающаяся в темноте махнула и повела по узкому. Зима не лёд первым на Купидона с тремя крылами, странно рукой, исчез вслед за провожатым, Купидон с тремя крылами последовал. В новом малость посветлее. Имелся стол, стул и узкий деревянный диван не для. Хозяин запер на тяжёлую задвижку, только тогда образовалась оглядеть. Зима не лёд у Купидона с тремя крылами мешок и наволочку с награбленными, на стол перед. Куклим четырёхугольной губернии, сламщик. Ты по-свойски кумекай, по-свойски, Зима не лёд. Же. Мы из твоей одноходки в палочную академию не поедем. Шаби. Шайтан на гайтан. Ты тут облака не шемонь. Вчера шестнадцать говорил? Аржан хоть есть? Не надо искать кобылу у татарина. Ты зайчика-то приукоси. Звёздами стекло вчера усыпал? Ан-деш. Жармасс. Ан-деш. Жармасс. Жирмашник добавлю. Жирмас-беш. Не такой я жирный. Дай манн понырдать. Иван с волгой. Купидон с тремя крылами со всё возрастающим прислушивался. Иван тоскун замучил. Мандиковать не надо. Делать след из олова надо. Марлик дам. Марлик-дивера. Марлик-трефелка. Марлик-вондера. Марлик-стремница. Марлик-сизюм. Марлик-киссер марухе на масемат. Ты запоронный что ль? Ты паханин или паяльник? Зима не лёд из мешка тяжёлый подсвечник, на стол рядом с распираемой изнутри. Работнички-то уже не те. В райзен вчера пускался? Ну ты и патока. Иван тоскун, сейчас цикорий сделаю. Циферблат мне твой знаком. Это цынтовой у тебя? – сламщик на Купидона с тремя крылами. Ша тебе цынтовой я фаленги ломзаю, с презрением Купидон с тремя крылами. Чёрный месяц есть? – Зима не лёд. Щёголя боишься? – наседать Купидон с тремя крылами. Хавира заначена, оправдаться сламщик. Я его сейчас так припомажу, что он со смеха закатится, Купидон с тремя крылами Зиме не лёд. Яро, яманщик, яро, тот, посматривая на сламщика. По всему, мужик ушлый и подозрительный, решили тактику. Юман юманистый, Зима не лёд. Обратником не грози. Выстульник пропащий уже, чумаслина выпростана, отдавай не отдавай, карета мнится, зловон (туман) облепиха, высмотрел гажий пасынок, перебил и вытурил, алишер провадный, не стал делаться, сделался, пальтина выземка. Сламщик как бы походя край наволочки, бросил короткий. Из-за пазухи пять десятирублёвых, протянул Зиме не лёд. Взял, что-то неразборчивое, отодвигать на выходной. Сламщик пронзительно и метнулся. Возвратил, сам отодвинул и выпустил. Таким же на улицу. Дербанили вчетвером, схоронившись в одном из поглуше и побезлюднее. В последние дни в выколотой пошёл нешуточный шмон по неясному никому. Антихристы лезли изо всех и спрашивали, не видел ли кто дракона. Большинство окрестных не знали что такое. Купидон с тремя крылами знал и растолковал своим. Посовещались и решили, не обошлось без Изамбарда, восхитились пуще прежнего. Деньги поровну, но с умом перспективных накоплений. Половину в особое у Зимы не лёд за пазухой. Для общака. Возникнет какая-либо, вызволить товарища из арестного, забарабанить академию, утечь из, исполнить зов забугорных палестин, раздать сламду, сговориться с монгольфьером, откупиться от индукции, вытянуть мокрицын хвост, хрусты были. Оставшуюся на четверых. По шесть, один неделённым. Постановлено приодеться как положено и идти в кабак, потом, по возможности, к мамзелькам. Одеваться в тряпичную на Маросейку. Хоть ношеное, полезнее для тела и глаз, дешевле. В лавку со значением, намереваясь не торговаться, слёту. Хозяин, рыхлый старик с перекинутым через плечо тряпичным измерителем талий, превосходно умел душить, сперва с недоверием, потом со страхом, угадав по приставшему к плечам туману выколотую, сдержал себя, ожидая, последует дальше, к уходу почти успокоился. До этого долго расхаживали по, ощущая собственную. Приценивались, кое-что и так примеряли. Шляпы, Спица в ловких пальцах, безразличный к внешнему, соломенное канотье, остальные по котелку из фетра. Сюртуки, штаны, какие по росту, сорочки чтоб немаркие и штиблеты. Зима не лёд хотел всем сапоги из чёртовой, Купидон с тремя крылами сказал, такие уже не по моде. Старые полушубки и тулупы решили до времени в сей, пользуясь, погода не морозная. Выйдя сперва друг друга не, расходиться в разные, искать товарищей, самый зоркий Купидон с тремя крылами сумел узнать и объясниться. Собравшись поняли, соваться в вертепы выколотой не с руки и будет возмущение. Этаким дорога в приличный, с музыкой и певичками. Циклоп в овечьей шкуре так разошёлся, нанял извозчика (на лишний рубль), велел катить в хорошее, где к людям с деньгой питают правильное. Почтительно и привёз пацанов на Тверской бульвар в новомодную Патрикеева. Ресторация – так нынче все кабаки на забугорный. Суть не слишком. Те же половые в мадаполамовых, то и голландского полотна, в шёлковых поясах, заткнуты лопаточники для марок. Выдавались из кассы в количестве, обыкновенно, двадцати пяти рублей. Половой в буфет заказ гостя, вносил за кушанья, обменивал на плоченые за угощенье. Ресторан Патрикеева для пацанов из окрестности слишком заковыристым, вроде «Каторги», только без смерти, нафорсившись перед возчиком, идти на попятную и не входить в высокие жалко. Пошли. Сначала как и везде зал для извозчиков совмещённый с гардеробной, сидело не столь, время для перекатных ещё. В залу для обыкновенных. Заробели. Над головой громадная хрустальная, столы и стулья под лаком, с мягкой обивкой, никогда не сиживали, кроме Купидона с тремя крылами, отец имел достаточно, однако странноват и Спицы в ловких пальцах, по иным причинам личного. Места на участки. Пять столов, перегородка из сбитых накрест планок и ещё пять. К замявшейся на пороге лебединым седобородый половой, одарив не вполне добрым, но всё же в лёгком поклоне, предложил проследовать за. Когда выбрать изволите, кликните, он, оставляя на столе кожаную. Меж тем не все свободны. За одним чинная бугров-с, Спица в ловких пальцах угадал по обыкновению наклонять голову и подносить вилку ко рту в зеркальном, Зима не лёд – по запаху от порток, Купидон с тремя крылами – по, какой выбрали стол, Циклоп в овечьей шкуре позабыл, у него один и, глядя на бугров-с подумал, прилюдно милуются, сами только мечтали. Кроме них в зале двое разного возраста, вроде отца и сына. Предположительный отец строг лицом, с бакенбардами и подусниками, во всякое время посильнее нахмурить, не мил антрекот, не мило шампанское, более всего не мила соль из солонки, частенько тряс. Предположительный сын безразличное, молчал и что-то писал или рисовал в кожаной из, заметил сидевший к лицом Купидон с тремя крылами, выпал свинцовый с художественно отлитыми костяшками, ловко подобран, наделал много шуму. Выяснилось отсутствие прихоти и привычки что-либо выбирать в заведениях подобного. Если бряешь в обыкновенном (в иных окрестные никогда) ставят тарелку щей, на второе два крутых и чашку чаю. Ещё и сей том, обёрнутый в кожу коровы или свиньи, зачем-то. Открыть первым сообразил Зима не лёд. Все со своих тоже и одобрительно зачмокали и засвистели, внутрь. Воззрились картины в манере кьяроскуро де Латура, в цвете, воочию подаваемое. Целый поросёнок на блюде, с кашей, хреном и овощам, разновеликие рыбьи, среди стерлядь, белуга, осетр, налим, сазан, сом, судак, всё под соусами, маслами и с начинками. Подле каждой записи обрисовывающие, понимать только Купидон с тремя крылами и Спица в ловких пальцах. Сочинение долго, заставляли Купидона с тремя крылами зачитывать против особенно приглянувшихся и тот важно, в обе руки, вещал. Селянка из почек по-байдаковски, суп раковый, икра чёрная ачуевская паюсная, каплун жареный, крем из виноградного вина, бланманже из сливок с миндалём. Выбирали долго, полагая, придают себе большую. Даже вышколенный в подобии римских гладиаторов не утерпел, три раза высовывал из кухни, наконец Зима не лёд ему крюком, мол подваливай, готовы мы брялку набирать. Понабрали всего и всякого. В частности молочного, анисовой, гурьевской и ещё кой чего. Прислужник всё записал в малую и сказал, обождать придётся, пока сготовится. Зима не лёд велел покуда водяру тащить с кислыми для закуси. Половой бы и раньше, однако в зал новые, пришлось на церемонию торжественной и учтивой. Первой высокая надменная с горжеткой из лисы, когда Купидон с тремя крылами выпил, стала подмигивать и щерить беззубую из-за квадратных дыр перегородки, следом за дамой три молодых, одна прилично, платье двух прочих им лучшей. Без протекции властной к Патрикееву могли бы и не. Приходилась Купидону с тремя крылами двоюродной прабабкой, человек с хмурыми тоже, но чрезвычайно дальним, девушке в красивом троюродным дядей, соответственно кем-то и надменной. Если кто-то из означенных и знал о таком чудном (в одной зале из двенадцати сюда по случайности – четверо родственники), не подал к выявлению никакого. Женщина и подопечные сопровождены половым в соседнюю, сидеть за соседним с налётчиками, отгороженные рейчатой перемычкой. Козлоподобной половой, перед шайкой запотевший, цветастую миску с мочёными и четыре хрустальных. Разливал Циклоп в овечьей шкуре. Не требовалось скрывать ящиком или вазой, проделал сноровисто. Взяли, переглянулись вчетвером и хрястнули. Купидон с тремя крылами водку впервые и закашлялся, зараза в горло. Из глаз брызнули, розовые зарделись пуще, Зима не лёд подсовывал яблоко, забить мерзкий. Купидон с тремя крылами в два прикуса, малость полегчало. Циклоп в овечьей шкуре по второй. Половой отобрал у женщин за соседним, метнулся в кухню из коей вскоре заказанную шайкой кашу. Излагая вкратце дальнейшие, объяснение как вилкой, зачем к каше нож, проверка относительности приборов к драгоценным и полудрагоценным и налитие ещё одной водки, так же заказ второго оной графина. Гораздо интересней за двумя, ранее отцом и сыном, бугры-с уже давно за ними, отвлеклись и. Выступал молодой, избрав зрителем исключительно своего. Начал с того, оттянул к низу мочку левого, пальцами правой изобразив ножницы, единственную из доступных. Спутник нахмурился, посмотрел к себе в тарелку. Юноша, едва старше пацанов, сгрёб рукой месиво из своей отставленной, швырнул в грудь предполагаемого отца. В задумчивости почесал подусник и ещё сильнее нахмурил. Демонстрация скверного не была. Вспрыгнул на стол и протёр отворотом белой крахмальной свои. Посмурнел пуще прежнего. Половой, громко он. Тот, заподозривший в зале и так уже спешил. Остался на столе, к прислужнику и отступил, видно оставшегося сидеть предполагаемого. У меня есть сведенья, подали нам не настоящую еду. Половой забулькал, закудахтал и едва не завыл по-вервольфьи. Смысл восклицаний сводился. «Как ненастоящую?». Позвать сюда повара, грозно велел предполагаемый. Половой побледнел и со всех ног в кухню за. Пока не было, надменная со своего места негромко сказала, обращаясь к возмутителям. Не шутил бы ты здесь, Лука. Тот холодно на неё, говорило об узнавании в момент явления и о намеренном не заметить. Читай нотации своему Сенечке, зло он, посматривая на кухню. Одна из девушек, сопровождали, при этих вскочила, намереваясь, как видно, высказать предполагаемому нелицеприятное, дама длинной рукой за плечо и сильным на место. Половой в сопровождении повара грузина. Отчаянно пройдошистого, при виде вера в ненастоящую сама собою. В чём дело? – грузин почти по-грузински. Взгляните на вашу люстру, Лука. Вся зала вместе с содомитами, шайкой, девушками и их надзирательницей на люстру. И что? – в один голос половой и повар. Даже мне понятно, а уж моему другу тем более, сделана на Дятьковском в пятьдесят девятом. Как вы можете такое говорить? – половой, повар неодобрительно зацокал, как это умеют грузины. Что? Вы смеете сомневаться? – в гневе Лука. Зовите хозяина. Из переднего выслан извозчик, через четверть часа или около привёз старшего сына Патрикеева, имел касательство к делам отца. Когда сделана эта люстра? – строго его Лука. Патрикеев из саквояжа толстую купеческую, пролистав несколько, сказал, в пятьдесят девятом в городе Дятьково Брянского уезда, сразу доставлена к нам по особому. И что с того? – пренагло половой. А то, в том году на заводе в хрусталь слишком много оксида свинца, если хоть кто-то из вас знает, что такое. Надменная усмехнулась. Вследствие все изделия того года обладают повышенным показателем преломления и необычайной дисперсией. Никто не решился, что из этого. В таком Лука счёл, объяснение дано исчерпывающее. Мы не станем платить за ненастоящую еду, объявил, и радуйтесь, сами не идём против вас с иском. Уважаемый, младший Патрикеев, сверяясь со своей, извольте объяснить связь, лично мне она не. Снова усмехнулась. Довольно с меня этих трирских адвокатов и их детей, громко на столе и спрыгнул вниз. Извольте, я объясню, Патрикееву Лука. Взгляните на мой антрекот. Патрикеев подошёл и взглянул. Видите какие прожилки выдаёт дисперсия? Большинство из присутствующих не могли содержимое, все на лицо сына хозяина. Пока не выдало никаких и решений, половой лицо в ладони, повар прокричав что-то уже на чистом, прочь из залы. Всё было ясно. Патрикеев младший признал поражение и принёс нижайшие. Высокомерно удалились. Слышь, Патрикей, Зима не лёд. Это что же, у нас тоже брялка не настоящая? Простите? – шаг вперёд тот. Я говорю нас тоже парашей кормишь? О, нет. Настоящая причина виденной вами сцены кроется в, у тех господ не настоящие рты. Вот, смотрите. Патрикеев младший обошёл все и рукой еду из всех какие были наполнены. На так и эти жрали, после демонстрации Циклоп в овечьей шкуре. Сегодняшний обед всем за счёт заведения, громко Патрикеев и вышел. Ну вот так-то лучше, Циклоп в овечьей шкуре. Половой, в манере Луки громко Зима не лёд. Нехотя из кухни. Ещё водки, яблок и этих ваших рыбьих вывертов давай, слыхал, что твой бугор сказал? Я вот что кумекаю, тихо и увесисто Циклоп в овечьей шкуре, когда время размеренно, все три компании в свои дела. Коли хотим Изамбарду на глаза скакнуть по приличному, одним домино не вывезешь, надо… Ты погоди, Циклоп в овечьей шкуре, не пузырься, Зима не лёд. Не так сразу всё, не так марвихер-авантажно. Надо аркебузников заиметь, чтоб у каждого и дынную нитроглицерином, и ёмасекстант, спаянные бинокли, мешок пуха, кусок кремлёвской, телеграфный провод с участка между будкой окрестных и Царского села, в жертву студента Межевого, что-то из вещей семнадцатого, подсвечник для свечей сгорающих с двух, ёмапарики. А их-то на кой брунтон? – Купидон с тремя крылами. Карету станем сараить, казначейскую, ещё тише Зима не лёд. Я о таком давно ёрики пухлил. Только канадырь много нужно и не трухать в двухтрубные. А там не пять десятков хрустнет, а на тысячи. Для того я груши и нерасфуфыривал. А если правильно сделаем и Изамбард на нас покосится через пронико. А если не глянет, можно вообще, того… Чего того? – Циклоп в овечьей шкуре. За бугор-з свинтим. Будем в Париже маслянку жучить или в Амстердаме и горя не знать, там я слыхал не то, что у нас, заопурение куда веселее. Эк ты хватил, впервые за всё время Спица в ловких пальцах. Кто тебя туда шкимкнёт без пачпорта и с такой хрустосуммой? Тут тоже надо баранов-т знать, чтоб лазейку не по хребту отворили, не то примут легавые и кукиш с хреном под нос сунут, а не Забугорпариж. Ладно, пустое тритождество, Зима не лёд налил ещё по, стал как по случайности оказался в подвале «Утюга», нашёл спрятанное в бочке письмо, вместо букв чертёж, вроде карты, за ему едва голову не отняли.