Чтение онлайн

– Штурман шишака набил хорошего, а так… Обрыв шатуна, я думаю… Ее же с воздуха не увидишь, яму…

– На одном моторе «пешка» не тянет?

– Идет со снижением… Тянул, сколько мог, и вот – крах надеждам…

– Спасибо скажи, что не загорелись, сами целы…

– Сто тридцать верст не дотянул… Волчья яма, все к черту! – с горячностью только что потерпевшего аварию причитал капитан. – Но посадил я ее!.. Честно: самому приятно. Такое, знаешь, нежное женское касание. – Баранову надлежало не только воздать должное мастерству, но и пожалеть, что собственными глазами не видел приземления скоростного бомбардировщика на колеса в пустынном осеннем поле…

– Ладно, дюриты перегрузим, через час будем дома…

– Перегрузим! – капитан остановился. – Как же мы их возьмем, если они под брюхом, в бомболюках, вон где. – Он пнул зарывшуюся в землю моторную гондолу. – Прежде надо самолет поднять…

– «Прежде»… Я из Сталинграда!

– Знаю…

– Второго дня прикрывал вокзал.

– Понятно…

– Городской вокзал, недалеко от берега. Чей он сейчас – не скажу.

– Да почему я собственной шеей рисковал, садясь на колеса?! Штурман мне под руку орет: «Сажай на пузо, скапотируем!» А дюриты? Ведь мы их придавим, запрем, садясь на брюхо! – Капитан отступил назад, оглядывая многотонную глыбу, подмявшую под себя монтажные комплекты…

Тут в узости астролюка, что ближе к хвосту «пешки», выставился из самолета штурман. Неумело наложенный, влажный от крови бинт охватывал его голову, как чепчик, сдвинутый набекрень, что придавало штурману некоторую лихость, а свободный от повязки открытый темный глаз, быстро перебегая с Баранова на капитана и вновь на Баранова, сверкал затравленно.

– Память отшибло! – объявил штурман. «Чокнулся!» – решил Баранов, наглядевшийся на товарищей-бедолаг, получавших в воздушных боях или при катастрофах «сдвиг по фазе», как выражались в таких случаях технически изощренные авиаторы.

– Совсем отшибло память, – повторил штурман с улыбкой, отчего Баранову стало совсем нехорошо: он представил себе возвращение на завод с этим малым вместо дюритов… – Ведь я в кабину стрелка, – он показал на астролюк, откуда вылез, – забросил несколько ящиков!

– Так чего же ты стоишь! – закричал капитан. – Перегружать!.. На полусогнутых!..

Штурман исчез в кабине, а оттуда один за другим полетели на землю ящики.

На «кукурузник» запчасти перебрасывали в четыре руки.

– Полковник Дарьюшкин, как прилетел, – рассказывал Баранову капитан, – взял этого Кулева, штурмана, в стос – жуткое дело!.. Вплоть до того, что под трибунал! «Воля ваша, товарищ полковник, а вины моей нет: меняли винты, у летчика рана открылась». – «Твои товарищи кровь проливают, жизни кладут, а ты в тылу целый месяц кантуешься» – «Винты сменили, теперь могу на вас сработать», – это штурман. «Что? Что значит – сработать? Что значит – на меня?» – «У вас, товарищ полковник, чрезвычайные полномочия, а транспорта, чтобы осуществить полномочия, нет. Неувязка военного времени. Вот вам транспорт – исправный самолет „ПЕ-два“. – „Я сам решу транспортный вопрос… в вашем участии не нуждаюсь!“ – „А вы знаете, кто доставил генерал-майора авиации товарища Новикова из блокадного Ленинграда в Москву? Самолет „ПЕ-два“! Быстро, надежно и вовремя. В результате товарищ Новиков – генерал-лейтенант авиации, командующий ВВС… под Сталинградом, когда немцы вышли на Рынок, я слышал, как командующий открытым текстом призывал по радио командира бомбардировочной дивизии ударить по немецким танкам „всею наличностью, всею наличностью…“. Да… Скорость „ПЕ-два“ – до пятисот километров в час. Нынче здесь, завтра там. Размах и деловитость…“ Клюнул полковник Дарьюшкин. Спросил: „А летчик?“ – „Капитан с ЛИСа, летает на всех типах…“ А знаете, почему Дарьюшкин не полетел с нами обратно?.. Любопытная деталь…

– По коням! – прервал его Баранов.

– Штурмана оставляем?

– Брать некуда – в «кукурузнике» места нет… Пусть лом караулит.

Малец, бестрепетно разбивший в клубе танцующую пару, на заводском дворе также выступал в роли Гермеса, задолго до возвращения «кукурузника» прожужжав всем уши, что «товарища Баранова ждут на проходной». «По какому делу?» – поинтерсовался Гранищев. «По личному», – скупо ответил разносчик новостей. Так что прилетевший на «кукурузнике» Баранов прямым ходом проследовал к проходной. «Ленинградка, – понял Павел. – Прискакала прощаться…» У него не было на Баранова зла, он испытывал удивление и горечь, зная, что он бы, Гранищев, оставив в Эльтоне Лену, не стал гоняться за первой попавшейся юбкой. «Ее воля, ей решать, – думал Павел. – Но я ему все-таки выскажу… Баранов есть Баранов, но я скажу…»

Капитан ходил по заводскому двору гоголем, рассказывал, как он наперекор штурману, хватавшему era за руки, приземлил в открытом поле на колеса «пешку», какая замечательная получилась посадка, и если бы не яма… Глядя на подростков из заводской бригады, разбиравших и разносивших дюриты, как муравьи, во все концы стоянки, капитан принялся досказывать возвратившемуся из проходной Баранову «любопытную деталь», относящуюся к полковнику Дарьюшкину:

– В ночь перед возвращением полковнику привиделся дурной сон. «Скверный сон», – сказал он и не полетел. Каков полковник? Лично я его понимаю. В авиации приметы сбываются. Я, например, будучи начлетом, сколько выпусков ни делал, женщин первыми не выпускал. Ни при каких условиях. Какой бы класс подготовки ни проявляли – нет.

И что же? За четыре года работы ни одной аварии. Ни единой! А встречались, могу сказать, незауряд-девицы. Женщины, знаете, по природе своей аккуратистки, любят чистоту во всем, умеют пилотировать на зависть. Помню, сдают мне учлетку Бахареву…

– Елену? – спросил Баранов.

– Елену.

– Дерзкая летчица, – сказал Баранов. – В госпиталь попала. У нас под Сталинградом… Хорошо, сильно пошла, «Дору» сняла…

– «Дору»! Не простое дело, могу сказать, а?

– Да еще одного в группе… На Тракторном…

– Бахарева! Елена!.. Мой кадр!..

– Да! И надо же на посадке…

– Я ее в аэроклуб инструктором взял!.. А что, а что? Баранов кратко рассказал.

– Сильно побилась? – спросил стоявший рядом Павел ровным голосом, придающим иным вопросам больше силы, чем патетика.

– Корсет наложили. Шутит: «Чтобы фигура не испортилась…»

– Фигура у нее… да, – заметил, как знаток, бывший начлет аэроклуба, памятливый Старче. – А на голове обычно, – он описал круг над теменем, – лента. Что также было ей к лицу… Даже очень.

– Вы летали в госпиталь, товарищ старший лейтенант? Спросить, как побилась Лена, стоило Павлу немалого труда, – разговор мог принять рискованный характер; но быстрота, живость отклика, даже, показалось Павлу, желание самого Баранова заговорить о Лене ободрили его. И он задал вопрос, которым мучился больше всего.

Баранов, тут же поворотившись к капитану задом, приобнял сержанта за плечи и повел его подальше от посторонних ушей и глаз.

– Слушай, – сказал он шепотком, глядя вперед весело и беспокойно. – Я полетел к ней. В Эльтон, в госпиталь… Она, конечно, не ждала, обстановку знает. Договоренности об этом не было и быть не могло. Но я-то томился в белых стенах, первая радость в госпитале – когда свои навестят. Лучше всякого лекарства… Да после Ельшанки, после Тракторного… Надежная, все видит, контролирует пространство. Справа встанет – у меня справа никаких забот!.. Такому ведомому, как Бахарева, не то что «Доры», а еще трех «мессеров» в придачу отдать не жалко, что ты! Орлица!.. Короче, под конец дня на «фанерке» вырвался… Побрился, сменил подворотничок, полетел… Достал конфет. По блату, в лавке Военторга… Слипшихся, в газетном кульке. «Вы говорили, генерал меня шоколадкой угостит, – это она смеялась, когда нас генерал строгал. – Хоть бы конфетку дал…» С гостинцем полетел к Елене, – в третий раз начинал и все не трогался с места Баранов, бедово взглядывая на Павла, – а попал к Оксане. В том госпитале лежал, перед выпиской она меня поцеловала… утром, когда градусники ставят. Один раз, больше ничего… Идет с дежурства мне навстречу. «Миша, говорит, ты все это время плакал?» – «Почему?» – «Ты же написал: „Моя душа в слезах“. А я и забыл, что написал… На дверке ее тумбочки – мой портрет. „Прочли в газете, что тебе присвоили звание Героя, я и говорю: „Девочки, ведь это наш Миша, он у меня в третьей палате лежал!“ – „Что же ты, девонька, такого парня упустила?“ – «Не упустила, он мне ответил, вот письмо… А портретик ею да приколола…“ Вот такая деваха Ксана, во! – Он выставил вперед большой палец. – Время улетать, она и говорит:

«Ты свою летчицу навести, она в корсете, трещина ребра. Не опасно, но болезненно… Проведай ее, слышишь?» – «Времени нет. В другой раз… Я ей записку оставлю!..» Вот так: конфеты, сладкое, – Ксане, записку – Елене…

Легонько отставив от себя сержанта, он уставился в бетон, на котором они стояли.

– Она тебя помнит, – добавил Баранов.

– Ну да? Как же…

– Помнит, помнит. Говорила.

Излился старший лейтенант, а души не облегчил, оправдания себе не нашел.

Но отношения с Гранищевым – он чувствовал это и по себе, и по тому, как просветлел лицом сержант, – получили ясность и определенность.

…Обговаривая боевой порядок и маршрут на Сталинград, Баранов поставил Гранищева с собой рядом. «Лубок плачется, дескать, Гранищев строя не чувствует, с ним летать трудно. Вот я и посмотрю…»

Во главе группы пошли Баранов и капитан с ЛИСа.

Павел, держась старшего лейтенанта, чувствовал себя на маршруте, определенном жирно прочерченной линией пути, уверенно, даже увлеченно. В темном русле Волги, возникшей под крылом, стояли светлые облака, остро серебрилось солнце, он читал местность, как на штурманском тренажере в классе. Гребнем выставлялся из воды каменистый островок – вот его запятая на карте. Мыс, вставший поперек течения, – вот он, делаем отметку. «Минутка за минуткой», – отсчитывал Павел свое и товарищей продвижение на юг. Отрывисто сказанное командиром «Посмотрю…» звучало у него в ушах, и он старался, замечая в себе то желанное в полете бодрое спокойствие, ту обостренность внимания, когда ни одна соринка на горизонте, ни одно отклонение приборной стрелки на штришок не останется незамеченным.