Чтение онлайн

– Сядь, кому говорю!
– прикрикнул Фезерстоун.
– И сиди, где сидел. Прощай, Соломон, - добавил он, пытаясь снова замахнуться тростью, но тяжелый набалдашник перевесил и это ему не удалось.
– Прощайте, миссис Уол. И больше сюда не являйтесь.

– Я буду внизу, братец, - сказал Соломон.
– Свой долг я исполню, а там посмотрим, какое будет соизволение всевышнего.

– Да уж, распорядиться имением помимо семьи, - подхватила миссис Уол, когда есть степенные молодые люди, чтобы его приумножить. Но я жалею тех, кто не такой, и жалею их матерей. Прощайте, братец Питер.

– Вспомни, братец, что после тебя я старший и с самого начала преуспел наподобие тебя и обзавелся землей, тоже купленной на имя Фезерстоуна, сказал Соломон, рассчитывая, что мысль эта может принести всходы во время ночных бдений.
– Но покуда прощай!

Уход их был ускорен тем, что мистер Фезерстоун обеими руками потянул свой парик на уши, зажмурил глаза и зажевал губами, словно решив оглохнуть и ослепнуть.

Тем не менее они ежедневно приезжали в Стоун-Корт и сидели внизу на своем посту, иногда вполголоса неторопливо переговариваясь с такими паузами между вопросом и ответом, что случайный слушатель мог бы вообразить, будто перед ним говорящие автоматы, хитроумный механизм которых время от времени заедает. Соломон и Джейн знали, что поспешность ни к чему хорошему не приводит, - живым примером тому служил братец Иона по ту сторону стены.

Впрочем, их бдение в большой гостиной иногда разнообразилось присутствием гостей, прибывавших из ближних мест и из дальних. Теперь, когда Питер Фезерстоун лежал наверху у себя в спальне, можно было подробно обсуждать судьбу его имущества, пользуясь сведениями, раздобытыми в его же доме: кое-какие сельские соседи и обитатели Мидлмарча выражали глубокое сочувствие близким больного и разделяли их негодование против семейства Винси, а дамы, беседуя с миссис Уол, иной раз проливали слезы, вспомнив собственные былые разочарования из-за приписок к завещаниям или из-за браков, в которые назло им вступали неблагодарные дряхлеющие джентльмены а ведь, казалось бы, дни их были продлены для чего-то более высокого. Такие разговоры сразу замирали, как звуки органа, когда из мехов выдавлен весь воздух, едва в гостиную входила Мэри Гарт, и все глаза обращались на нее - ведь она была возможной наследницей, а может быть, и имела доступ к железным сундукам.

Мужчины помоложе - родственники и свойственники старика - находили немало привлекательных свойств в девушке, на которую ложились эти прихотливые и заманчивые отблески: она держалась с таким достоинством и в этой лотерее могла оказаться если не главным, то все-таки недурным призом. А потому Мэри получала свою долю комплиментов и лестного внимания.

Особенно щедр и на то и на другое был мистер Бортроп Трамбул, солидный холостяк и местный аукционщик, без которого не обходилась ни одна продажа земли или скота, - фигура бесспорно видная, ибо его фамилия значилась на множестве объявлений, и он испытывал снисходительную жалость к тем, кто о нем не слышал. Питеру Фезерстоуну он приходился троюродным братом, старик был с ним приветливее, чем с остальными родственниками, как с человеком полезным в делах, и в описании похоронной процессии, продиктованном самим стариком, он числился среди выносящих гроб. Мерзкая алчность не гнездилась в душе мистера Бортропа Трамбула, он лишь твердо знал цену своим достоинствам и не сомневался, что любым соперникам с ним тягаться трудно. А потому если Питер Фезерстоун, который с ним, Бортропом Трамбулом, всегда вел себя выше всяких похвал, не забудет его в своем завещании, что же - он никогда не заискивал перед стариком и ничего не старался у него выманить, а давал ему наилучшие советы, какие только может обеспечить обширный опыт, накапливаемый вот уже более двадцати лет, с тех самых пор, как он на пятнадцатом году жизни поступил подручным к тогдашнему аукционщику. Его умение восхищаться отнюдь не ограничивалось собственной персоной - и профессионально, и в частной жизни он обожал оценивать всевозможные предметы как можно выше. Он был любителем пышных фраз и, ненароком выразившись по-простому, тут же поправлялся - к счастью, так как он отличался громогласней и стремился всюду первенствовать: постоянно вскакивал, расхаживал взад и вперед, одергивал жилет с видом человека, остающегося при своем мнении, водил указательным пальцем по лицу и в промежутках между этими движениями поигрывал внушительными печатками на часовой цепочке. Иногда его брови сурово хмурились, но обычно гнев этот бывал вызван очередным нелепым заблуждением, которых в мире такое обилие, что человеку начитанному и умудренному опытом трудно не выйти из терпения. По его убеждению, Фезерстоуны в целом звезд с неба не хватали, но, как человек бывалый, с солидным положением, он ничего против них не имел и даже побеседовал на кухне с мистером Ионой и юным Крэнчем, оставшись в полной уверенности, что произвел на этого последнего глубокое впечатление своей осведомленностью о делах Меловой Долины. Если бы кто-нибудь в его присутствии сказал, что мистер Бортроп Трамбул, как аукционщик конечно, знаток всего сущего, он бы улыбнулся и молча провел по своей физиономии пальцем, не усомнившись, что так оно и есть. Короче говоря, в аукционном смысле он был достойным человеком, не стыдился своего занятия и верил, что "прославленный Пиль, ныне сэр Роберт" (*98), будучи ему представлен, не преминул бы отдать ему должное.

– Я бы, с вашего разрешения, мисс Гарт, не отказался от кусочка окорока и кружечки эля, - сказал он, входя в гостиную в половине двенадцатого, после того как его допустил к себе старик Фезерстоун (редчайшая честь!), и встал спиной к камину между миссис Уол и Соломоном.
– Да не трудитесь выходить, позвольте, я позвоню.

– Благодарю вас, - сказала Мэри, - но мне надо кое-чем заняться на кухне.

– Вы, мистер Трамбул, в большой милости, как погляжу, - сказала миссис Уол.

– А? Что я побывал у нашего старичка?
– отозвался аукционщик, равнодушно поигрывая печатками.
– Так ведь он всегда на меня очень полагался.
– Тут он крепко сжал губы и задумчиво сдвинул брови.

– А нельзя ли людям полюбопытствовать, что говорил их родной брат? осведомился Соломон смиренным тоном (ради удовольствия похитрить: ведь он был богат и в смирении не нуждался).

– Почему же нельзя?
– ответил мистер Трамбул громко, добродушно и со жгучей иронией.
– Задавать вопросы всем дозволено. Любой человек имеет право придавать своим словам вопросительную форму, - продолжал он, и звучность его голоса возрастала пропорционально пышности стиля.
– Лучшие ораторы постоянно вопрошают, даже когда не ждут ответа. Это так называемая фигура речи - фигуристая речь, иначе говоря.
– И красноречивый аукционщик улыбнулся своей находчивости.

– Я только рад буду услышать, что он не забыл вас, мистер Трамбул, сказал Соломон.
– Я не против, если человек того заслуживает. Вот если кто-то не заслуживает, так я против.

– То-то и оно, то-то и оно, - многозначительно произнес мистер Трамбул.
– Разве можно отрицать, что люди, того не заслуживавшие, включались в завещания, и даже как главные наследники? Волеизъявление завещателя, что поделаешь.
– Он снова сжал губы и слегка нахмурился.

– Вы что же, мистер Трамбул, занаверное знаете что братец оставил свою землю помимо семьи?
– сказала миссис Уол, на которую при ее склонности к пессимизму эти кудрявые фразы произвели самое гнетущее впечатление.

– Уж проще сразу отдать свою землю под богадельню, чем завещать ее некоторым людям, - заметил Соломон, когда вопрос его сестрицы остался без ответа.

– Это что же? Всю лучшую землю?
– снова спросила миссис Уол.
– Да не может быть, мистер Трамбул. Это же значит прямо идти наперекор всемогущему, который ниспослал ему преуспеяние.

Пока миссис Уол говорила, мистер Бортроп Трамбул направился от камина к окну, провел указательным пальцем под галстуком, по бакенбардам и по волосам. Затем подошел к рабочему столику мисс Гарт, открыл лежавшую там книгу и прочел заглавие вслух с такой внушительностью, словно выставлял ее на продажу:

– "Анна Гейрштейнская, или Дева Тумана, произведение автора "Уэверли", - и, перевернув страницу, начал звучным голосом: - "Миновало почти четыре столетия с тех пор, как события, изложенные в последующих главах, разыгрались на континенте".
– Последнее, бесспорно звонкое слово он выговорил с ударением на втором слоге, не потому что не знал, как оно произносится, но желая таким новшеством усилить величавый каданс, который в его чтении приобрела эта фраза.

Тут вошла служанка с подносом, и мистер Трамбул благополучно избавился от необходимости отвечать на вопрос миссис Уол, которая, наблюдая вместе с Соломоном за каждым его движением, думала о том, что образованность большая помеха в серьезных делах. На самом деле мистер Бортроп Трамбул не имел ни малейшего понятия о завещании старика Фезерстоуна, но он ни в коем случае не признался бы в своей неосведомленности - разве что его арестовали бы за недонесение о заговоре против безопасности государства.

– Я обойдусь кусочком ветчины и кружечкой эля, - сказал он благодушно.
– Как служитель общества я кушаю, когда выпадает свободная минута. Другой такой ветчины, - заявил он, глотая кусок за куском с почти опасной быстротой, - не найти во всем Соединенном Королевстве. По моему мнению, она даже лучше, чем ветчина во Фрешит-Холле, а я в этом не такой уж дурной судья.

– Некоторые люди предпочитают не класть в окорок столько сахару, сказала миссис Уол.
– Но бедный братец сахару не жалел.

– Тем, кому такая ветчина плоха, не возбраняется поискать лучше. Но, боже святый, что за аромат! Я был бы рад купить подобный окорок. Джентльмен испытывает глубокое удовлетворение, - тут в голосе мистера Трамбула проскользнула легкая укоризна, - когда на его стол подают подобную ветчину.

Он отставил тарелку, налил свою кружечку эля и слегка выдвинул стул вперед, что дало ему возможность обозреть внутреннюю сторону его ляжек, которые он затем одобрительно погладил, - мистер Трамбул отлично усвоил все более или менее чинные позы и жесты, которые отличают главнейшие северные расы.