Чтение онлайн

1 Wood J. B. 1980. The Nobility of the Election of Bayeux 1463-1666. Princeton

University. P. 77-81. *

Правосудие также было децентрализованным. Вместо одного парламента, или верховного апелляционного суда в Париже, судов стало больше: они были унаследованы от феодальных правителей Лангедока, Гиени, Дофине, Нормандии, Прованса и Бургундии, что освобождало французов от необходимости ехать в Париж, когда они обращались в суд. Это повышало значение местных интересов, прав и обычаев, рьяными защитниками которых были провинциальные парламенты. Следовательно, верховные суды провинций подражали провинциальным штатам, исполняя роль представителей королевских подданных. Они внесли свою лепту и в королевское законодательство и управление. Королевские декреты, касавшиеся прав подданных государя, тщательно проверялись парламентами. Если парламент признавал, что декреты согласуются с существующим законом, он принимал, регистрировал и обнародовал их. В противном случае королю посылали возражение, или ремонстрацию, и он должен был либо изменить свои предложения, либо издать приказ о регистрации декрета (lettre de jussion), невзирая на возражения. Тогда королю приходилось лично председательствовать на заседании парламента (lit de justice), чтобы провести декрет.

К этим важным полномочиям примыкало право парламента издавать законы, которые, однако, могли быть отклонены королевским советом. Эти «постановления» (arrets) использовались почти во всех областях управленческой деятельности. В социальной и экономической сфере они регламентировали ремонт и освещение главных дорог, снабжение, цены на продовольствие, оплату и условия труда, проституцию, бродяжничество, помощь беднякам, ученичество, работу тюрем и больниц. Культурная и идеологическая сторона также привлекала внимание парламентов. Управление коллежами и университетами было отнято у церкви в XV столетии, поэтому суды наблюдали за всем — от содержания курсов до пресечения обмана на экзаменах. Они наблюдали за праздниками, публичными спектаклями и театрами, интересуясь д а ж е ценами за билеты. Кроме того, в их ведении находилась цензура. В 1526 году Франциск I объявил, что ни одно сочинение на религиозную тему не могло быть напечатано без разрешения парламента, а в XVIII столетии парламенты боролись с потоком модной, политически подрывной литературы. И хотя парламенту все же требовалась санкция короны, он мог похвастаться определенной властью и правом на собственное волеизъявление. В 1588 году парижский парламент запретил выступление труппы итальянских актеров, которых пригласил сам король. Спустя два столетия судьи запретили внушительный ряд книг, написанных в духе Просвещения Вольтером, Руссо и Дидро.1 Многие из этих сочинений были любимым чтением при версальском дворе.

1 Sherman J. H. 1968. The Parlement of Paris. Eyre and Spottiswoode. P. 86-95.

Самым поразительным примером децентрализации было быстрое падение престижа Генеральных штатов. Франция раннего Нового времени была подобна собранной нетерпеливым ребенком мозаике, в которой одни фрагменты сочетались друг с другом чуть лучше, чем другие. В результате многообразие форм представительных учреждений сделало невозможным возникновение органа, подобного национальному парламенту английской модели. В XIV столетии Генеральные штаты были впервые созваны для обсуждения и одобрения вопросов, представлявших общественный интерес, в частности налогообложения. В состав штатов вошли представители первого сословия — духовенства, второго — дворянства и третьего — главным образом городской буржуазии. Однако Генеральные штаты не были подлинно национальным институтом и потому не смогли преодолеть провинциализм. Отдаленные области страны часто отказывались послать своих делегатов, и налоги, одобренные Генеральными штатами, приходилось снова согласовывать с органами местного управления. С самого начала Генеральные штаты собирались только в кризисных ситуациях: во время войны с Эдуардом III и в ходе гражданских войн XV века. Они не проявляли интереса к такой сфере государственной деятельности, как ведение внешней политики, которая была неоспоримой прерогативой короля. Королевская власть усилилась бы при наличии одного представительного органа, способного объединить страну. В действительности французские короли скоро стали видеть в созыве Генеральных штатов в лучшем случае обязанность, а в худшем — угрозу. За пятьсот лет отношение монархов оставалось неизменным: штатам было отказано в регулярных созывах и в контроле над важными аспектами управления. Штаты, как обычно полагают, потеряли свою власть не в XVI и XVII столетиях в связи с усилением абсолютизма. Они этой власти никогда не имели.

Области со штатами (pays d''etat), такие как Бургундия и Лангедок, где налоги определялись и собирались штатами, и области с выборами (pays d''election), где налоги взимали королевские чиновники, элю ('elus), имели немало различий. Однако здесь есть интересная особенность. Даже там, где налоги собирали королевские элю, провинциальные или локальные штаты продолжали собираться, регулярно или нерегулярно. Исследование Мэй–джора открывает нам некоторые особенности деятельности этих загадочных учреждений, наилучший образец которых — штаты в женералитэ (g'en'e–ralit'e) и сенешальствах (senechauss'e) Гиени. Штаты, собиравшиеся в мелких административных единицах провинции, ранее не привлекали внимания историков, ориентировавшихся на национальную перспективу и более крупные образования. Из-за постоянных территориальных изменений в Гиени провинциальные штаты перестали собираться. Вместо этого корона стимулировала развитие штатов в более мелких административных едини–цах — женералитэ, которые были незадолго до этого образованы в налоговых целях. После 1561 года таким штатам было разрешено выбирать вид налогов, собирать деньги на местные нужды, назначать клерка для учета средств и сборщика податей. Кроме того, корона гарантировала, что собранные в провинции деньги пойдут на уплату ее долгов, и ни на что другое. Гиень не была особенно отдаленной областью, но правительство, очевидно, было уверено, что получить с нее деньги будет легче с помощью штатов. Сенешальства являлись мелкими единицами местного самоуправления. В начале XVI столетия в них существовали самые разнообразные формы представительств. Некоторые учреждения были преемниками ранее существовавших институтов, в то время как другие были примитивны: казалось, им требовалась сильная рука монарха, ставшая бы их опорой. Штаты Ком–менжа собирались несколько раз в год и контролировали местное управление. Эти мелкие штаты отнюдь не были машиной для утверждения спускаемых сверху решений. Нередко они отвергали новые налоги и добивались снижения старых. При всех перечисленных ассамблеях работали синдики и чиновники, а при многих — постоянные комитеты, действовавшие в перерывах между сессиями.1

В силу многообразия местных интересов и традиций была невозможна финансовая унификация. Основным прямым налогом была талья. На севере ее размер определялся общественным положением (персональная та–лья — tailepersonnelle), и дворяне были от нее освобождены; на юге — статусом земель (реальная талья — taille r'eelle), и дворяне платили за все земли, которые технически не имели статуса дворянских. В Бургундии талью вообще не платили, так же как и во многих городах. В провинции Дофине в горной местности собирали реальную талью, а в равнинной — талью персональную. Косвенные налоги на продажу товаров широкого потребления (aides) являли еще более причудливое разнообразие. Провинции, давно входившие в состав государства, платили по–разному. В Пуату, Оверни, Артуа и Лангедоке картина усложнялась дополнительными выплатами. Бургундия, Бретань и Прованс не платили ничего. Товары, ввозимые в области, не платившие налогов, облагались сбором на границе провинции: внутренний тарифный барьер отделял южную часть Франции. Третьим основным налогом была габель (gabelle — налог на соль). На севере и в центре страны правительство владело монополией на продажу соли и объявляло минимальную цену ее покупки. На западе размер габели был одинаковым для всех, в то время как Бретань ее не платила вовсе. Сотни дополнительных поборов и тарифов довершали неразбериху. Утверждали, что только по одной Луаре их насчитывалось сто двадцать. Администраторы–рациона-

Major J. R. 1980. Р. 97-122.

листы XVIII столетия знали, что являются свидетелями триумфа бессмыслицы, а историки XIX века отступились после безуспешных попыток понять эти сложности.

Управление финансами было не менее своеобразным. Различие, проводимое между ординарными и экстраординарными доходами (теми, которыми король имел право распоряжаться по собственному усмотрению, и теми, которые ему предоставлялись в экстренных случаях), устарело уже к началу правления Франциска I. Талья собиралась каждый год без формальной процедуры разрешения и, следовательно, включалась в ординарные поступления. В конце концов эти отдельные системы администрирования слились в одну под управлением единого Казначейства. Сбор косвенных налогов был отдан в частные руки. Это право передавалось крупным заимодавцам или тем, кто просто называл большую цену: сборщики налогов (traitants) были частными лицами, заключившими с государством контракт, по которому сначала передавали короне потенциальный сбор с провинции, и они тем самым приобретали возможность собирать с налогоплательщиков заметно большие суммы и класть их в свой карман. Таким образом, на местах сборщики налогов обогащались за королевский счет и становились все более независимыми. Сборщики налогов обладали двойным статусом: с одной стороны, они были правительственными чиновниками, с другой — частными предпринимателями. Поскольку нам известно, что государственные должности переходили в частную собственность, употреблять здесь слово «бюрократия» неуместно. Некоторые предприимчивые монархи изобретали более изощренные пути получения средств. Король Франциск первым выпустил процентные обязательства, гарантированные муниципальной властью Парижа. Финансисты, кредитовавшие корону, как правило, были сборщиками налогов: стремление вернуть свои деньги заставляло их ответственно подходить к исполнению своих должностных обязанностей. Кроме того, Франциск перестал собирать все поступления в единую центральную казну. Как и прежде, налоги в пользу короны собирались и распределялись на местах, что позволяло избежать риска и задержек при перевозе мешков с наличными по необорудованным и опасным дорогам. Этот процесс был противоположен процессу централизации: он подталкивал финансовые бюро (bureaux des finances) искать удовлетворения собственных интересов, не понятных реформаторам административной системы, жившим двумя столетиями позже.1

Продажа должностей усиливала автономию регионов и корпораций. В 1515 году при Франциске I во Франции насчитывалось 5000 офиссье, или владельцев должностей, — десятая доля того, чем располагал Людо-

* 1 Parker D. 1983. The Making of French Absolutism. Arnold. P. 19-21.

вик XIV для управления населением, возросшим лишь незначительно. Кажется, Франциск был первым, кто создавал новые должности исключительно для получения прибыли. Он дважды учреждал институт элю в Гиени и оба раза внезапно его ликвидировал, а встревоженные штаты провинции выплачивали компенсацию владельцам должностей. Очевидно, мотивом его действий были деньги, а не стремление к централизации. К 1560 году были учреждены тысячи должностей, предназначенных в основном для продажи. Когда их число превысило объем имевшейся работы, Генрих II ввел ротационную систему, согласно которой чиновники работали шесть месяцев в году. Он создал также дополнительную ступень юрисдикции над сенешальством: историки старой школы всерьез считали это проявлением административной мудрости. Главной же целью Генриха, по–видимому, было создать 500 новых должностей для немедленной продажи. За дополнительную плату все должности передавались по наследству. Все они давали более высокий социальный статус и освобождали от уплаты налогов; наиболее важные посты приносили дворянский титул. Их охотно раскупала буржуазия, стремившаяся пробиться в высшие слои общества. Называть тех, кто занимал эти должности, «бюрократией» неверно. К концу X V I столетия в провинции оформилась и закрепилась особая влиятельная группа.

Таковы были властные группировки и корпоративные организации, влияние которых не было связано с властью монарха. Но картина, в которой выделены лишь элементы децентрализации, выглядит односторонней. В начале X V I века центр обладал мощной притягательной силой, хотя ее пределы вызывают некоторые разногласия у историков.

Присущая королю власть определялась его функцией верховного судьи. Важную роль играл канцлер, главное лицо в судебной системе монарха. В раннее Новое время судебная, политическая, законодательная и административная функции в управлении были неразделимы. Король считал государственные дела, в том числе отношения с иностранными государствами, своей абсолютной прерогативой, то есть не был обязан разделять свою власть с кем-либо еще, хотя на практике ему приходилось действовать в сотрудничестве с властными группировками. Но теоретически его решения были окончательны, а распоряжения — непререкаемы, ибо выше короля не было власти, к которой можно было апеллировать. Термин «абсолютный» имел именно этот специфический смысл, о котором нередко забывают. Он означает, что королевская власть не могла оспариваться папой или императором либо делиться с каким-либо феодальным владетелем. Неподчинение, оппозиция и мятеж объявлялись незаконными: они считались предательст–вом или оскорблением величества (l`ese-majest'e). Когда исчезли крупные феодальные владения, король обрел монополию на верховную, или суверенную, власть: она осуществлялась им лично или опосредованно, но при этом от его имени. В одном отношении управление становилось более сложным и менее персонифицированным: монарх был не в состоянии управлять всем самостоятельно. Но какие бы действия не предпринимались чиновниками, их власть основывалась на авторитете короля, и в этом смысле власть монарха оставалась абсолютной. Это обстоятельство необходимо подчеркнуть, поскольку многие историки отрицали, что король имел право выносить окончательное решение, а мы, в свою очередь, склоняемся к тому, что мысль о необходимости подчинения короне прочно укоренилась в умах подданных. В этом и состояло формирование абсолютной монархии во Франции.

В провинциях и на местах король старался заручиться поддержкой властных группировок, и сотрудничество с ними было взаимовыгодным. Основой отношений монарха и местной элиты было распределение королевского патроната, а осуществлялось оно при дворе. Двор был единственным центральным институтом управления и, следовательно, связующим звеном между центром и окраинами. Он исполнял несколько функций: двор являлся королевским хозяйством, обслуживавшим физические потребности правителя и его семьи, а также центром управления, где принимались политические решения. Но поскольку у короля не было мощной бюрократической машины, которая направляла бы страну в русло избранной им политики, значение двора было существенно еще в двух отношениях. Двор был местом, где сосредоточивалось все великолепие монархии и где во время пышных празднеств и церемоний подданные должны были испытывать восторг и восхищение. Кроме того, именно при дворе происходило распределение патроната: здесь надежды знати либо оправдывались, либо терпели крушение, а корона обретала или теряла союзников. Здесь шла борьба соперничавших аристократических группировок, стремившихся добиться милостей самим и дискредитировать противника.

При дворе были представлены все учреждения, воплощавшие королевскую волю. Франциск I унаследовал эффективно работавшие conseil d''etat (государственный совет); conseil des affaires (исполнительный совет), исполнительный орган, состоявший из высокопоставленных офиссье и узкого круга доверенных советников, и grand conseil (большой совет), ответвление последнего по судебным делам. По мере того как двор торжественно переезжал из дворца во дворец, из Лувра в Шамбор, а затем в Фонтенбло, советы двигались за ним. Как однажды (правда, по другому поводу) заметил Франциск I, им приходилось бежать за ним трусцой.

В 1547 году учреждается должность государственных секретарей, выполнявших роль связующего звена между королем и советами. На основа–нии того, что государственных секретарей никогда не выбирали из семейств грандов (см. с. 27-28), историки создали и развили теорию об одновременном формировании «абсолютизма» и буржуазии. Она вызывает некоторые возражения. Значительная часть назначаемых государем секретарей принадлежала к низшему дворянству, но благодаря бракам и должностям эти чиновники быстро переходили в разряд высшего дворянства. Гранды не были лишены возможности занимать эти посты. Хотя секретари находились в тесном контакте с королем и были частью его клиентелы, их работой были довольно скучные занятия, считавшиеся неблагородными, например составление писем и ведение счетов. Наконец, хотя назначения грандов были ограничены лишь высокими должностями сенешаля, стюарда и чемберле–на, общепринятое мнение, что эти должности быстро превратились в исключительно церемониальные, неверно. При Валуа и их наследниках гранды продолжали выполнять высшие дипломатические и военные миссии.