Чтение онлайн

Рубиновый звон молоточков в висках у Литы делался всё сильней и опасней.

Незнакомый попутчик болезненно смял губы, дёрнул головой, но голову опустить не смог. Он вытащил из кармана брюк бежевый кошелёк и кинул его в раскрытое окно; кошелёк пролетел рядом с Литиным ухом, ударился о стенку купе, грузно шлёпнулся на пол.

Лита резко, с неприятным усильем, зажмурила глаза, распрямилась и тоже спрыгнула на пол. Сиденье громко отхлопнулось.

За окном мелькали пёстрые дома и деревья. Поезд набирал скорость. По коридору проходили пассажиры, стараясь не задеть маленькую взъерошенную девочку. Молоточки у Литы в голове стали тускнеть, удаляться. Она подняла кошелёк, засунула его за футболку, под мышку, чтобы незаметно пронести в купе и, улучив момент, тихонько положить в тётитанину сумку.

Лишь оторвавшимся мелким лепестком сознанья она вернулась на миг на перрон, к незнакомому попутчику…

Рослый мужчина неподвижно стоял, уставясь на на уменьшающийся вдали, уже игрушечный последний вагон. Лицо его было деревянисто от страха-недоуменья.

*

На третьем месяце работы в клинике «Надежда» Лита Дванова получила повод для душевных смут. Она уже перезнакомилась со всеми и сошлась со многими; работа, психологическая обстановка, взаимоотношения сотрудников – всё было просто и приятно; она чувствовала, что и сама пришлась всем по нраву.

На врачебных планёрках Эдуард Арсеньевич Невелов результаты её работы комментировал кратко, без взысков-похвал – новичок, всё-таки – но смотрел на неё благосклонно и затяжно. Эта затяжность-благосклонность не осталась незамеченной.

– А почему нет? – таинственно улыбаясь, в доверительной беседе сказала Нинель Филипповна, врач, чей кабинет соседствовал с кабинетом Литы, с которой она общалась чаще, чем с другими; сорокапятилетняя, слегка располневшая и подтаявшая, волоокая «цирцея», подуставшая от своей былой неотразимости, нажившая, благодаря оной, двоих детей от мужа бывшего и двоих от настоящего – известного тренера по дзюдо, – Я старше тебя в полтора раза и в чём-в чём, а в устройстве мужиков разобралась до последнего винтика. Эдуард Арсеньич – человек и мужик, каких почти не бывает на свете. Мне лично он оч-чень симпатичен. Если бы не мой «бизон»… Короче, на тебя он западает, медленно, но верно.

– «Западает». Что за слово такое… – поморщилась Лита.

– Не в словах суть. В обстоятельствах. В человеке. Про душевные качества Эдуарда Арсеньича говорить нечего, ты сама их прекрасно чувствуешь. Нравишься ты ему. И нравится он тебе… Уже-уже нравится – не надо делать лицо. Он давным-давно разведён, жена – за другим мужем. Сын взрослый. Живёт за границей. Никого нет у него, знаю, что говорю. Ты тоже, как я понимаю, свободна. Кончать пора со свободой. Чем вы не пара? Да, конечно, ему пятьдесят четыре. Да двадцать пять лет меж вами. Причина? Двадцать пять – тьфу! Если есть у людей чувства. Думай. Туши сомненья. Вы – друг для друга! Попомнишь меня.

Всё меж ними складывалось очень медленно, очень невнятно и непросто. Потому что для Невелова двадцать пять было совсем не «тьфу».

Как-то он случайно встретил её в городе. Наступал вечер вослед жаркому летнему дню. Проходя по людному проспекту, он решил заглянуть в маленький закуток-павильончик, утолить жажду стаканом минералки. Павильончик был отгорожен от уличной суматохи ярким пластиковым навесом и свисающей с навеса гирляндовой пеленой бамбуковых цветных столбиков, нанизанных на капроновые шнуры. Гирлянды покачивались от ветерка, столбики тихонько постукивали друг о друга. Через утлые зазоры Невелов разглядел в павильоне её. Он подошёл ближе, чуть-чуть расширил зазор.

Лита сидела за столиком боком и прихлёбывала что-то прохладительное из стакана. Народу в павильоне было немало, но её столик был пуст. Случайно или по её флюидному нехотенью никто рядом с ней не садился. Она не замечала его за плотной бамбуковой мишурой, а он в узких просветах её видел прекрасно, совсем близко, с лица. Смотрел, завораживаясь, волнуясь…

Почти незнакомая женщина. Ровная матовость лица в контрасте волос: обрушенной на плечи волны тёмнокаштана, подожжённого медью. Дерзко поднятый подбородок; и шея – тонкая, сильная; и нежная явь этой силы и уязвимости: он почти невиден отсюда, но он есть – пульсик над ключицей, маленькое биенье под кожей живой крови.

Неутомимая кровь – вмещенье странного духа, непокоя; чуткая энергия – женское существо, властно заполнившее женское тело. Великолепное женское тело: ничего недостаточного, ничего чересчурного. Нежданный раздор-раздвойство: гибкость, изыск, игра недалеко ещё отошедшей юности; густая, томительная магия полносильного и полнострастного наступающего тридцатилетья.

Да, свет юности в женщине бросок и силён, но тридцатилетье сильнее, оттого что глаза её уже не безмятежно юны. Оттого что глаза её – глаза психиатра, психолога, не единожды впускавшие в себя мрачные беды и надрывы чьих-то изувеченных душ. Оттого, быть может, пригас в них юный наив, и сделались они более тёмными, более глубокими, более пронзительными, чем должно им быть. Издержки непустячной профессии…

Поначалу Невелов хотел войти в павильон, поздороваться, поговорить с ней, хотя б перекинуться несколькими бодрыми фразами. Но отчего-то передумал, прошёл мимо входа, двинулся дальше по проспекту к станции метро. Бесцельно остановился возле журнального киоска, стал разглядывать крикливо глянцевые обложки, сердясь на себя за то, что передумал. В это время она подошла сзади.

– Здравствуйте, Эдуард Арсеньич! Ну конечно же!.. А мне вдруг померещилось, что вы где-то поблизости. Вот чудеса!

– Рад видеть тебя, Лита! – слегка смущённо улыбнулся Невелов. «Померещилось»… – подумал, – Наверное, увидела, как я на неё пялился из-за чертовых бамбуковых побрякушек».

Они забыли о всех своих делах и прогуляли по городу весь вечер, не замечая ни города, ни вечера. Разговоры их были легки, отвлечённы, азартны, бесполезны – на все темы, кроме одной. Они поели мороженого в кафе, выпили по полфужера сухого вина, затем пешком дошли до дома Литы. Она чинно-благородно держала его под руку.

– Образцово-показательный отец с умницей дочерью, – оценил себя Невелов.

– Возвращаются домой из публичной библиотеки. Но, мне кажется, мы не о том, Эдуард Арсеньич.

– Да… не о том.

– Так, может быть… пора уже?.. о том.

– Мн. Случайно у нас сегодня получился такой вечер… Лита. Возможно, больше и не получится…

– А возможно, и получится. А? – с весёлой ехидцей прищурилась она.

– Завтра мы станем уже другими, прежними.

– Это какими прежними? Я и завтра буду собой.

– Ладно, что-то я опять… не о том. Я очень рад, что тебя встретил сегодня. Вообще, рад, что… знаю тебя. Ты очень хоро… Ты – изумительная женщина. Я очень хочу, чтобы ты стала счастливой, во всём… Во всём. Тебе нужно…

– Стоп! Эдуард Арсеньич, вы сегодня почему-то всё время – мимо. Давайте-ка, я скажу. А вы не перебивайте. Только после того, как скажу, я сразу убегу домой. Хорошо? Чтоб всё не испортить.

Эдуард Арсеньевич давнько не видел вблизи, в темноте, женских глаз, взведённых на полную боевую мощь, поэтому с непривычки ощутил лёгкую слабость в коленях.