Чтение онлайн

Можно подумать, крестьянин не знает всего этого и без научных рекомендаций! Однако что делать, если земля разверстана так, что, как говорили крестьяне, «куренка некуда выпустить»? Оно конечно, хорошо бы дать траве набрать силу — а где скот пасти? Кормов нет, полуживая скотина едва до первой травы дотянула, а ей ведь работать! Чтобы разомкнуть заколдованный круг, надо либо иметь лишние выпасы, либо лишние корма — ни того, ни другого у крестьян не было, а без них — как перейти от «неразумного» хозяйствования к «разумному»?

При таком положении стоит ли удивляться, что крестьянин держал только ту скотину, которая была ему абсолютно необходима. В пореформенной России было около 10 млн крестьянских дворов. По состоянию на 1871 год в стране насчитывалось около 15 млн голов лошадей — а ведь весь транспорт, кроме барж и пароходов, был тогда гужевым, да еще кавалерия… В среднем едва ли по лошади на двор приходилось. В среднем. А на деле где-то было четыре лошади, а где-то ни одной.

Правда, крестьянская лошадка — существо совершенно замечательное.

«Нет лошади, которая больше бы подходила под условия России, чем наша маленькая крестьянская лошадь, — пишет де Ливрон. — Зиму без церемонии хозяин кормит ее соломою на открытом дворе без всякого особенного ухода и присмотра; дает ей овес тогда только, когда едет в дорогу. Весною и летом она усердно пашет и боронует, возит снопы и не требует овса, а довольствуется подножным кормом; осенью и зимою на ней возят в город хлеб и тут начинают давать ей понемногу овса. Эта лошадка верный друг своего хозяина в трудах, не боится ни грязи, ни сырости, ни непогоды, идет и везет воз, купаясь иногда выше колен в грязи, но воз тащит из такой трясины, что если бы туда посадить породистого сильного коня, то он не только с возом, но и сам бы не вышел; у нее не делаются ни подседы, ни мокрецы, она не натирается в плечах, не набивает холку и спину, не простужается от дождей и холода. Кроме способности тащить воз на расстояния тысячи верст по отвратительной осенней погоде и тяжкой дороге, зимой по брюхо в снегу и катаясь с возом из ухаба в раскат, из раската опять в ухаб, она может хорошо скакать и бежать рысью, так что на ней легко можно сделать от 12 до 15 верст в час, делая упряжки без корма от 50 до 60 верст…»

Хорошая скотинка… вот только живет она при этом 10–12 лет, а не до двадцати и дольше, как в той же Англии, где лошадей хорошо кормят и хорошо содержат. Да и жалко ее, живое все же существо…

…Коров в Европейской России по состоянию на 1874 год было 21,6 млн голов, или примерно по две на хозяйство, или по одной на четырех жителей. Правда, еще в 20-х годах XX века высокоудойной считалась корова, дававшая в сутки до 8 литров, а заморенные крестьянские коровенки давали по 3–4 литра, так что и не поймешь, что это за зверь такой: с виду корова, а доится, как коза, и ест всякую дрянь, как коза… Овец было 44 млн голов — немного, а свиней и вовсе 9 млн, меньше чем по одной на двор.

Прикинем теперь, сколько хлеба получал крестьянин со своей земли. Возьмем семью из четырех человек: крестьянин, его жена, сын и дочь. Скота у них — лошадь и корова. Надел на две души — около 3 десятин. Одна десятина под паром. Согласно разным, но сходящимся между собой данным, урожайность в хороший год — около 50 пудов с десятины, или сам-четверт. Соответственно, собрали они сто пудов, из которых 24 пойдут на семена. Остается 76 пудов. Согласно «физиологическому минимуму потребления» образца 1906 года (каковой был зарегистрирован в тот год в 235 российских уездах), человеку в год требуется 12 пудов зерна и пуд крупы (которой пренебрежем) — от урожая остается 28 пудов, 18 — на лошадь (остается 10), 9 — на корову (остается пуд), на… впрочем, ни козу, ни поросенка уже не прокормить, разве что курам хватит. А ведь 50 пудов с десятины — урожай сильного середняцкого хозяйства, эти же почти бедняки, стало быть, еще десяток пудов с десятины долой. Зависимость тут простая: чем беднее хозяйство, тем хуже лошадь (а соответственно, и обработка земли), тем меньше скота (а значит, и навоза). А если неурожай?

Для сравнения: по данным 1874 года, в США с десятины получали около 125 пудов пшеницы или ржи, во Франции — 165 пудов, примерно столько же в Германии. В России же из года в год все оставалось без изменений, лишь земля еще больше истощалась, оттого-то голод и наступал все чаще.

У нас любят вслед за учеными-аграрниками того времени повторять, что крестьянин-де не заводил у себя современного хозяйства, поскольку был привержен селянскому консерватизму: мол, как наши деды работали, так и мы станем. А также любят у нас говорить о стихийном селянском коммунизме, заставлявшем держаться за общину. Между тем все проще и печальней.

Любой владелец шести соток подтвердит, что нет более далеко отстоящих друг от друга вещей, чем консерватизм и работа на земле. Крестьянин гибок, мобилен, практичен и изворотлив. Рабочий встает к станку и точит деталь по чертежу. На земле чертежей нет. Каждый год для землепашца — это новые задачи в новых условиях. Каждая неделя уникальна — от погоды до не вовремя захромавшей лошади. Каждый день крестьянин решает множество ежечасно возникающих задач. Подобных все время меняющихся условий не знает никто — разве что полководец на войне, но ведь война бывает не каждый год, а хлеб надо растить постоянно.

Именно крестьяне очень быстро реагировали на любые новшества, от технических до политических. До политики мы еще дойдем, а что касается собственно сельского хозяйства, то вот вам пример с травопольем в Московской губернии [106] . Травополье хорошо тем, что позволяет улучшить хозяйство, не требуя больших вложений — собственно, вкладываться надо только в покупку семян кормовых трав. И смотрите, что получилось. В 1892 году два селения Волоколамского уезда завели у себя правильное травопольное хозяйство. К 1898 году таковых было уже 414, а в 1909 году — 1651, или около 28 % всех общин Подмосковья. Учитывая, что перед тем, как заводить новый способ хозяйствования, надо к нему еще присмотреться, причем занимает это не один год, скорости принятия решения просто фантастические.

Нет, косность тут совершенно ни при чем. Развиваться крестьянским хозяйствам не давали их крохотные размеры и предельная слабость. Они были слабы уже в 1861 году — а с тех пор государство российское еще и разоряло их непосильными выкупными платежами. То, что «ссуда» давалась на 49 лет под 6 % годовых — по тем временам это был высокий процент, — и что фактически крестьяне заплатили за землю семикратную цену, мы уже говорили. Но насколько велики были сами платежи?

Они исчислялись, исходя из уплачиваемого крестьянами оброка, и составляли, в разное время по разным сделкам, от 19 до 30 рублей за десятину. По данным 1882 года, выглядело это так. В Дмитровском уезде Орловской губернии надел помещичьих крестьян составлял 2,5 десятины на мужчину. Выкупные платежи составили 2,12 руб. за десятину, или около 5,30 руб. на человека в год. В Дмитриевском уезде Курской губернии цифры были такие же. Соответственно, семья, имевшая двоих мужчин (любого возраста) должна была платить в год около 10 рублей выкупных платежей. Много это или мало?

Двадцать лет спустя в Московской губернии средний доход от крестьянского хозяйства составлял 22–26 рублей в год, притом что деньги за двадцать лет подешевели. А ведь кроме выкупных платежей существовали еще и другие налоги.

По подсчетам Карла Маркса, который использовал «Труды податной комиссии» Российской империи:

«…Бывшие государственные крестьяне вносили налоги и подати в размере 92,75 % своего чистого дохода от хозяйствования на земле, так что в их распоряжении оставалось 7,25 % дохода. Например, в Новгородской губернии платежи по отношению к доходу с десятины составляли для бывших государственных крестьян ровно 100 %.

Бывшие помещичьи крестьяне платили из своего дохода с сельского хозяйства в среднем 198,25 % (в Новгородской губернии 180 %). Таким образом, они отдавали правительству не только весь свой доход с земли, но почти столько же из заработков за другие работы. При малых наделах крестьяне, выкупившие свои наделы, платили 275 % дохода, полученного с земли!»

Не совсем понятно, как исчислить доход в случае натурального хозяйства, но факт, что в первые двадцать пореформенных лет крестьяне нередко отказывались от земли. В той же Московской губернии землю сплошь и рядом разверстывали насильно, или, как говорили сами крестьяне, наваливали. Местные власти были буквально завалены жалобами крестьян на чрезмерное обременение землей. Лишь в 1881 году, когда выкупные платежи были снижены на 1 рубль с человека, наделы стали брать. Но ведь это Московская губерния, население которой, по причине близости к столице, могло позволить какие-либо промыслы. А как выкручивались жители сельскохозяйственных регионов?