Чтение онлайн

Когда эпигоны узнали, что большая часть фиванцев покинула свой город, они тотчас сделали нападение на него, взяли приступом городские башни и ворота и, после непродолжительной схватки с оставшимися фиванцами, овладели Фивами. Прежде всех других в город проник вождь эпигонов мужественный Алкмеон. Обогатясь добычей, стали арговяне разрушать городские укрепления, жителей же, оставшихся в живых, обратили в рабство. В благодарность за счастливый исход предприятия они послали часть добычи в Дельфы: принесли они дар Фебу за то, что он помог их делу знамениями и советом; самым ценным из всех даров арговян, посланных в дом Феба, была дочь вещего Тиресия, прорицательница Манто; ее послали арговяне в Дельфы по обету: обещали они, по взятии Фив, принесть в дар богу самую ценную часть добычи. Власть над взятым городом, а также и над всей землею фивской эпигоны вручили Ферсандру, сыну Полиника — единственному в то время потомку Лабдака — и потом, увенчанные победой, пошли назад, в родную страну. На возвратном пути эпигонов умер престарелый Адраст — сгубила его печаль о единственном сыне Эгиалее; дорого поплатился старец за исполнение сердечного желания своего, за унижение Фив.

Возвратясь из-под Фив, Алкмеон стал помышлять об исполнении второй заповеди Аполлона — надлежало ему отомстить преступной матери, погубившей из корыстолюбия доблестного супруга своего Амфиарая. Вражда Алкмеона к матери возросла еще более, когда он узнал по своем возвращении, что Эрифила из корыстных же видов и его посылала в поход на Фивы. Мечом лишил Алкмеон мать свою жизни.

Но как было с Орестом, так и с ним: хотя он умертвил мать по повелению Аполлона, но матереубийство все-таки не осталось безнаказанным. Мстительная богиня Эриния восстала против него и, преследуя его, изгнала из родной страны. Гонимый безумием, с гибельными дарами фиванцев его матери он убежал в Аркадию и пришел в Псофиду, в дом царя Фегея. Царь Фегей очистил его от преступления и отдал за него дочь свою Арсиною. Дары фиванцев Эрифиле подарил Алкмеон молодой жене. Но и в новом отечестве своем матереубийца не нашел себе мира и спокойствия. Присутствие его было гибелью для Псофиды — по воле богов страна была поражена бесплодием и мором. Обратился Алкмеон к Дельфийскому оракулу и получил в ответ, что мира и спокойствия ему надо искать в стране, которая явилась на свет после смерти его матери: только над такой страной не имеет силы клятва его матери. Умирая, Эрифила призывала гибель на страну, которая приютит в себе матереубийцу. Получив от оракула такой ответ, Алкмеон покинул жену и малолетнего сына своего Клития и после долгих странствований остановился при устье реки Ахелоя; в устье Ахелоя из ила, нанесенного водой во время разлива, незадолго до прибытия Алкмеона образовался остров; на этом-то острове Алкмеон и обрел наконец мир, которого тщетно искал так долго. Здесь поселился он навсегда и, забыв о покинутой жене и сыне, вторично вступил в брак с Каллироей, дочерью бога реки Ахелоя.

Каллироя слыхала о богатых дарах фиванцев матери своего мужа и стала просить у него этих сокровищ. Алкмеон обещал исполнить ее просьбу; отправился он в Псофиду, к царю Фегею и первой жене своей, и стал требовать от них гибельные дары, говоря, что он намерен принести их в жертву дельфийскому Аполлону. Фегей вручил зятю сокровища, но в скором времени узнал от одного из рабов, что Алкмеон женился во второй раз и спрашивает сокровища совсем не затем, чтобы принести их в дар Аполлону, — он отнесет их молодой жене. Царь Фегей призвал сынов своих. Проноя и Агенора, и поручил им — когда Алкмеон пойдет из их дома назад, подстеречь его и убить. Сыновья Фегея исполнили волю отца, взяли назад гибельные сокровища, принесли их сестре своей Арсиное и, гордясь своим делом, рассказали ей, как отомстили они ее вероломному мужу. Арсиноя же, все еще любившая мужа горячо, несмотря на его измену, впала в безутешную тоску и прокляла братьев. На это отомстили они ей самым жестоким образом: отправили ее в Тегею, к союзнику своему, царю Агапенору, и там предали смерти за то, будто бы, что она лишила жизни мужа своего Алкмеона. Так гибельные сокровища, подаренные фиванцами матери Алкмеона, были причиной смерти и его самого, и его жены.

Но не их двоих — сокровища эти погубили весь дом царя Фегея. Когда Каллироя узнала о смерти мужа, в глубокой скорби, сгорая желанием мести, пала она лицом на землю и просила у Зевса милости — молила ниспослать малолетним сыновьям ее, Акарнану и Амфотеру, силу взрослых мужей, дабы могли они отомстить за убийство отца своего. Зевс внял мольбе Каллирои. Вечером сыны ее легли спать младенцами, а поутру проснулись цветущими, сильными юношами. Отправились они в Тегею, умертвили обоих сынов Фегея и овладели сокровищами Гармонии, которые Проной и Агенор намеревались принести в дар в дельфийский дом Феба; после того юноши поспешили в Псофиду, проникли в дом царя Фегея и умертвили и его самого, и жену его. Жители Псофиды, а также и другие аркадяне, пустились за ними в погоню, но юноши успели спастись от их преследования, прибыли, невредимые, к матери и вручили ей сокровища Гармонии. Но чтобы сокровища эти не привлекли несчастий и гибели и на их род, они, по совету деда своего Ахелоя, отнесли их в Дельфы и посвятили Аполлону. Там, в священном доме бога-охранителя смертных, остались навсегда гибельные дары фиванцев матери Алкмеона. По имени Акарнана страна, которую заселили они с братом, названа была Акарнанией. Клитий, сын Алкмеона и Арсинои, после смерти отца, боясь родичей матери своей, бежал из Псофиды и поселился в Элиде.

Первой любовью Аполлона была нимфа Дафна, дочь бога фессалийской реки Пенея. Не случайно полюбил Аполлон красавицу нимфу: мстил ему гневный Эрот. Могучий бог только что умертвил своей стрелой страшного дракона Пифона и, еще гордый своей победой, стал издеваться над Эротом и сказал ему: «Ну к чему тебе, веселый шалун, такое воинственное оружие? Носить лук мне впору: я вот, недавно еще, своими стрелами умертвил чудовище Пифона. Довольствовался бы ты своим светильником и не тягался бы со мною». Уязвленный Эрот отвечал: «Пусть твои стрелы, Феб, властны над всем живым: моя стрела будет властна и над тобой; пусть все живое подлежит твоей власти: слава твоя все же меньше моей». С этими словами взмахнул он крыльями и поднялся высоко над вершиной Парнаса. Там вынул он из своего колчана две стрелы, обладавшие совершенно различными свойствами: одна стрела отгоняла любовь, другая — ее зарождала; одна была тупая, свинцовая, другая — золотая, с блестящим острием. Золотой поразил Эрот Аполлона, свинцовой — Дафну. В тот же миг объят был любовью Аполлон, Дафна же стала избегать его и одиноко, подобно девственной Артемиде, бродила и охотилась по лесам и горам. Много юношей искало руки прекрасной девы, но она отвергала всех искателей; часто просил ее отец вступить в брак и подарить ему внука — она оставалась непреклонной и, ласкаясь к отцу, упрашивала его дозволить ей обречь себя на вечное девство. Отец был не прочь согласиться; но краса нимфы готовила ей иную судьбу.

Увидел ее Аполлон и горячо полюбил ее; нимфа же, увидав бога, понеслась от него, словно гонимая ветром, и не внимала его мольбам. «Постой, дева Пенея! — взывал он и спешил вслед за нею. — Не со злым умыслом преследую я тебя, остановись, о нимфа! Так спасается агнец от волка, голубь от орла — от врагов своих. Меня же преследовать тебя заставляет любовь. Ты оцарапаешь свои ноги о шипы терновника, и я буду считать себя тогда причиной твоих страданий; земля, по которой бежишь ты, не ровна — беги же тише, и я тише буду следовать за тобою. Спроси, кому ты нравишься: ведь я не грубый горный пастух: мне служат Дельфы, и Делос, и Кларос; отец мой — Зевс, я изобретатель лиры и лука, и мир называет меня целителем и спасителем. Только против любви моей не могу я найти никакой целительной травы!» Еще многое хотел сказать Аполлон, но дева ускорила свои шаги, и еще шибче пришлось ему бежать за нею. Быстро неслись они: один — окрыляемый надеждой, другая — гонимая страхом; Аполлон, на крыльях Эрота, неутомимо преследовал Дафну и не давал ей отдохнуть ни на мгновение. Вот уже настигает он ее, нимфа уже чувствует его горячее дыхание; силы ее ослабели, она побледнела, утомленная напряженным бегом. Взглянув на волны Пенея, воскликнула она: «Если твои воды, отец, имеют божественную силу, то помоги мне. Расступись, земля, и поглоти меня или совлеки с меня образ, приносящий оскорбления!» Только что кончила она свое моление, тяжелое оцепенение оковывает ее члены. Нежная кора облекает ее молодую грудь, волосы ее превращаются в зеленую листву, руки же — в ветви; корнями врастают в землю ее, еще недавно быстрые, ноги. Но и в этом виде остается она красавицей, и в этом образе все еще любит ее Феб. Обняв рукой ствол, он чувствует, как под корой еще трепещет ее грудь. Нежно охватывает он руками дерево и покрывает его поцелуями. Но и превратясь в дерево, она уклоняется от его поцелуев. «Ты не могла быть моей супругой, так будь, по крайней мере, моим деревом. Отныне ты, драгоценный лавр, будешь обвивать мою голову, лиру и колчан; и как с моей головы постоянно ниспадают вьющиеся кудри, так и твоя вершина пусть будет украшена вечно юной зеленью». Так говорил Аполлон. В ответ на эти речи лавр взмахнул своими свежими ветвями и задвигал вершиной, словно кивая головой.

Нарцисс, сын бога реки Кефисса и нимфы Лариопы, был отрок чудной красоты: всякий, видавший его, пленялся им. Но под этой прекрасной наружностью таилось черствое, гордое сердце, отвергавшее всякую женскую любовь. Раз, на Кифероне, в то время, как Нарцисс загонял испуганного оленя в охотничью сеть, увидела отрока нимфа Эхо и, очарованная его красотой, тайно последовала за ним, пробираясь по кустам, горам и долинам; и чем дальше шла она за Нарциссом, тем сильнее разгоралась ее любовь к нему. Нимфа была наказана Герой: не могла она ни говорить первая, ни молчать в то время, когда говорили другие. Сильно желала она теперь сказать юноше ласковое слово, но была не в силах этого сделать и дожидалась, пока ей представится случай открыться, отзываясь на его речь. Вот юноша сбился с дороги и отстал от своих спутников. В смущении озирается он кругом и восклицает: «Есть ли кто здесь?» — «Здесь», — отвечает Эхо. Остановился Нарцисс в изумлении, осмотрелся кругом; «Сюда!» — воскликнул он. «Сюда», — отвечает ему таинственный голос. Оглянулся он назад — нет и позади никого. «Что ты преследуешь меня?» — говорит он, а голос повторяет за ним: «Что ты преследуешь меня?» — «Выходи сюда, будем друзьями», — и голос нежно отвечает ему: «Будем друзьями». Из кустарной чащи показалась нимфа, простиравшая к юноше руки. Он же бежит от нее и, убегая, говорит ей: «Не хочу я твоих объятий! Умру, а не подружусь с тобой». И на это Эхо ответила: «Подружусь с тобой». С этими словами нимфа исчезла в лесу и скрыла пристыженное лицо свое в зеленеющих ветвях; и с тех пор таится она, стыдливая, в уединенных гротах. Но не оставила ее любовь, а усилилась еще более от оказываемого ей презрения. И печаль эта, возрастая, иссушила ее цветущее тело — жаль было смотреть на нее. Покрылась она морщинами, высохли ее члены — истощила ее печаль, и остались в ней только голос да кости. Голос ее звучит с прежней силой, кости же стали скалой; слышен ее голос по лесам и по горам, и хоть видеть ее невозможно, но слышится она всем.

И еще несколько нимф страдали от гордого, бессердечного юноши. Одна из презренных им нимф воскликнула, простирая руки к небу: «О, пусть и он так же несчастно любит, пусть и он не видит утешения от любимых им!» И оскорбленная Афродита вняла ее мольбе. Однажды в жаркий летний день Нарцисс, охотясь на Геликоне, утомленный, подошел к серебристо-светлому, тихому потоку, под густую тень высоких деревьев. Он прилег на сочную мураву на берегу источника и наклонился пить; в воде увидел он чудно-прекрасного отрока. Это было отражение его собственного образа, сокрушившего безнадежной любовью много сердец; краса его извела Эхо и превратила ее в призрак. Теперь ему суждено было поразить и извести свое собственное сердце. Как бы прикованный волшебной силой, глядел он на милый образ и объят был безграничной любовью к нему, не подозревая, что он удивляется и любит самого себя. Его око не может насытиться и налюбоваться видимым в воде образом; его уста ищут уст прекрасного отрока и лобзают студеные струи; полный страсти, простирает он руки и охватывает ими волны. Забывает он пить и есть, забывает спать. «Кто когда-нибудь переносил более сильные муки! — воскликнул он. — Не моря разлучают нас, не горы — мелководная струя источника не позволяет нам сблизиться. Выйди из твоего источника, прелестный отрок, полюбуйся на мою красу: я прекрасен, и ты — я знаю — ко мне благосклонен: когда я простираю к тебе руки, ты открываешь мне свои объятия; когда я улыбаюсь, ты отвечаешь мне также улыбкой; когда я плачу, и ты проливаешь слезы; на мою речь ты отвечаешь дружески — это я вижу по движению твоих прекрасных уст, только не могу я понимать твоего ответа. Горе мне! Я предчувствую, что я прельщаюсь своим собственным видом — люблю себя самого». Истощаются его силы, уже предчувствует он приближение смерти, но все-таки не может отвести очей от своего образа, неподвижно сидит он, снедаемый страстью, и глядит на источник, иссыхая, как роса перед восходящим солнцем. Эхо, которую некогда презирал он, видела его, и хотя она не забыла еще своего позора, но любила отрока и соболезновала его печали. Как отрок воскликнет: «Горе мне!» — и она вслед за ним повторит: «Горе мне!», вздохнет он — вздохнет и она.

Опускает Нарцисс усталую голову на свежую траву, и смерть смыкает его очи. Плакали вокруг него лесные дриады, плакала с ними и нимфа. Собрались они погребать умершего юношу, стали искать его тело, но нигде не могли найти. На том месте, где склонил Нарцисс на траву свою красивую голову, вырос из земли цветок с белыми лепестками, холодной, безжизненной красоты. Цветок тот назван был нарциссом.

Тирренские корабельщики под предводительством юного Акойта плыли на Делос. Раз, при наступлении ночи, расположились они на берегу Кеоса. Лишь только занялась заря, Акойт поднялся со своего ложа, приказал своим товарищам принести свежей воды и указал им дорогу к источнику. Между тем сам он взошел на ближний холм и, посмотрев, какова погода и откуда ветер, стал сзывать своих людей и пошел к кораблю. «Мы здесь!» — крикнул ему один из корабельщиков, ведя за собой женоподобного юношу, — который так думал этот корабельщик — был хорошей добычей в пустынном поле. Пленник, отроческих еще лет, едва мог за ним следовать, шатаясь подобно опьяневшему или сонному. Акойт смотрел на его лицо, походку и одежду и, не веря, чтобы это был простой смертный, сказал споим спутникам: «Какое божество облечено в это тело, я не знаю, — но верно, что в нем скрывается божество!» И, подойдя к юноше, он обратился к нему с такой речью: «Кто бы ты ни был, будь к нам милостив, и дай нам успех в нашем деле. Прости взявшему тебя». — «Не трудись просить за нас!» — воскликнул один из толпы грубых корабельщиков, а за ним и другие тотчас подтвердили его слова. Желание добычи ослепило их. «Я не потерплю, чтобы наш корабль принял на себя это священное бремя, и привлек этим на себя несчастья; я воспользуюсь своей властью!» С этими словами он стал против них и возбранил им вход на корабль. Тут Ликабас, самый строптивый из всех корабельщиков, схватил Акойта за плечи и хотел бросить его в море, но запутался в веревочных снастях корабля. Наглая толпа, смеясь, хвалилась своим делом и вела пленника на корабль в надежде продать его в неволю и выручить за него хорошие деньги.

Казалось, что теперь только этот шум пробудил чужеземного юношу от тяжелого сна и привел его в чувство. «Что они делают, отчего такой шум? — спросил он. — Скажи, корабельщик, как я попал сюда, куда хотят они меня вести?» — «Не бойся ничего, — сказал Прорей, — и скажи только, к какой гавани желаешь ты пристать — там мы и высадим тебя на берег». — «К Наксосу, — отвечал юноша. — Наксос — мое отечество, и вы будете радушно приняты там». Лживая толпа клянется всеми богами, что исполнит его желание, и приказывает Акойту поднять паруса. Наксос лежал вправо; и когда Акойт направил корабль в ту сторону, закивали ему корабельщики и шептали на ухо: «Что делаешь ты, безумный? Повороти же влево!» Акойт изумился и сказал: «Так пусть же кто-нибудь другой займет мое место!» И, сказав это, он сложил с себя свою обязанность. Глухой ропот послышался в толпе, и Эфалион насмешливо воскликнул: «Да, в тебе одном ведь все наше спасение!» И с этим встал он на место Акойта к рулю и направил корабль в сторону, противоположную Наксосу.