Чтение онлайн

Долго дивился Одиссей богатству и красе Алкиноева жилища, наконец смелой ногой ступил на порог и проник во внутренние покои дома. В пиршественной горнице увидел он феакийских вождей, совершавших в это время — перед отходом ко сну — возлияние Гермесу. Скрытый туманом, которым окружила его Афина Паллада, никем не замеченный, подошел Одиссей прямо к Арете-царице, обнял колена ее, и в это мгновение вдруг расступилась облекавшая его тьма. Смолкли все, внезапно увидя могучего мужа, и с изумлением смотрели на него. Одиссей же обратился к царице Арете с такими словами: «Арета-царица! Обнимаю колена твои, к тебе, к царю Алкиною и к пирующим с вами прибегаю я, горький скиталец. Да пошлют нам боги светлое счастье на долгие дни; да наследуют дети ваш дом, богатства и высокий сан. Мне же помогите возвратиться в землю отцов к милым ближним». Так сказал он, подошел к пылавшему очагу и сел близ огня, на пепле. Долго молчали феакийцы, наконец, разумный и сладкоречивый старец Эхеней обратился к Алкиною с такими словами: «Царь Алкииой, неприлично тебе допускать, чтобы молящий о помощи странник сидел перед нами на пепле у очага. Пригласи его сесть на украшенном стуле, глашатаю вели налить в чаши вина, чтобы мы могли совершить возлияние покровителю странников Зевсу, а ключница пусть подаст ему вечернюю трапезу». Тут Алкиной взял за руку Одиссея, поднял его с пепла и посадил на украшенный стул, рядом с собой, повелев любимому сыну своему, Лаодаму, уступить место пришельцу. Когда Одиссей насладился предложенной пищей и когда все совершили возлияние Зевсу, покровителю странников, тогда Алкиной обратился к мужам феакийским, готовым уже разойтись по домам, и просил наутро снова собраться на пир в честь Одиссея. «Если же, — так говорил Алкиной к окружавшим, — из небожителей кто посетил нас под видом этого странника, то на уме у них, видно, есть не известный нам замысел, ибо боги хотя и часто являются нам, когда мы, принося им жертвы, призываем их, но всегда открыто, не изменяя вида». Ему отвечая, Одиссей сказал: «Царь Алкиной, благороднейший муж из мужей феакийских! Будь спокоен и не опасайся ничего. Ни видом, ни станом я не похож на блаженных богов, я такой же смертный, как и все остальные, только злосчастнейший из всех. Об одном вас молю: завтра, лишь только пробудится румяная заря, помогите мне возвратиться в отчизну, я много уже претерпел, но и погибнуть готов, лишь бы снова увидать мой дом и семью».

Феакийцы обещали исполнить его желание и разошлись по домам; царь же с царицей остались в горнице. Арета, увидев на Одиссее мантию, которую ткала сама со своими прислужницами, обратилась к нему, говоря: «Странник, скажи нам прежде всего, кто ты? Откуда? Из какой страны? И кто дал тебе эту одежду? Ты говорил, что буря тебя забросила к нам?» В ответ на это Одиссей рассказал царице о своем кораблекрушении, о пребывании у Калипсо, о своем последнем несчастном плавании и, наконец, о том, как дала ему одежду Навсикая. «Дочь моя поступила хорошо, — сказал Алкиной, — но сделала бы еще лучше, если бы привела тебя в мой дом, ибо ты к ней первой прибегнул за помощью». Одиссей отвечал: «Не делай упреков своей прекрасной дочери, она предложила мне следовать за собой, но я отказался, боясь твоего гнева. Мы, смертные, легко предаемся ему». — «Странник, — возразил на это Алкиной, — хотя мое сердце не склонно к безрассудному гневу, но приличие соблюдать никогда не мешает. Если бы боги даровали мне такое счастье и нашелся бы столько сходный мыслями со мною, как ты, жених Навсикае, то дом и богатства охотно бы отдал я ему, если бы он согласился поселиться здесь как зять мой возлюбленный. Но против воли мы удерживать тебя не станем. Завтра же вечером устроим твой отъезд. Пока ты будешь предаваться сладкому сну, тебя отвезут на родину, как бы далека она ни была; ты сам увидишь, как быстры у нас корабли и как отважно и ловко владеют веслом мои молодые гребцы». Весело отозвались эти слова в сердце бедного скитальца, и он радостно благодарил за них Алкиноя. Затем Одиссей удалился в отведенный ему покой, где, по приказанию Ареты, было приготовлено ему мягкое ложе.

Наутро, восставши от сна, Алкиной пошел с Одиссеем на площадь, а Паллада Афина, между тем приняв образ царского глашатая, сзывала туда же феакийских граждан. Вскоре все собрались и заняли места. С великим удивлением смотрели феакийцы на Одиссея, которого Паллада озарила красотою несказанной, возвеличила стан и придала вид цветущей юности, чтобы вернее расположить к нему сердца феакийских граждан. Тогда царь Алкиной, поднявшись с места, представил странника как почетного гостя народу, прося помочь ему вернуться в отечество, для чего снарядить новый корабль и отпустить с ним пятьдесят двух из самых отважных гребцов. Затем, пригласив к себе на пир всех старшин народа, царь повелел позвать также и певца Демодока, чтобы он своим божественным пением услаждал сердца пирующих.

Когда кончилось собрание, избранные гребцы отправились на пристань и снарядили лучший корабль; потом, приглашенные Алкиноем, вступили во дворец, чтобы принять участие в пиру. Там уже все было полно народом — и дворы, и притворы, и горницы. Двенадцать овец, восемь свиней и два жирных быка были убиты и приготовлены к пиру. В это время глашатай ввел любимца муз, слепого певца Демодока, и посадил его посреди гостей на богато украшенном стуле, а над головой его повесил лиру. Затем придвинул к нему стол, предложил яства и наполнил чашу вином, чтобы он мог пить, когда пожелает. После того как все насладились сладким питьем и едою, раздалась песнь слепого певца, знаменитая песнь о борьбе Одиссея и Ахилла, Пелеева сына. Едва Одиссей услышал свое имя, как поспешно закрыл свою голову пурпурной мантией, чтобы феакийцы не заметили слез, струившихся у него из глаз. Когда же вдохновенный певец умолк, Одиссей, отерши слезы, снял с головы мантию и, наполнив кубок вином, совершил возлияние бессмертным богам; но как только певец, уступая просьбам благородных феакийцев, вторично запел, Одиссей снова закрыл мантией свою голову. Слез не заметил никто, кроме царя Алкиноя, сидевшего подле. Он встал со своего места, обратился к гостям, приглашая их окончить пир и идти на площадь, чтобы показать пришельцу искусство свое в разных играх. За ним последовал и слепой певец, ведомый глашатаем. Когда собрались все на площадь, покрытую шумной толпой народа, благородные юноши начали испытывать свои силы в беге, бросании диска, борьбе.

По окончании игр Лаодам, сын царя Алкиноя, красивейший из юношей феакийских, вышедший из боя победителем, обратился к друзьям с такими словами: «Други, не спросить ли нам чужеземца, в каких играх искусен он? С виду он прекрасен, плечи и руки преисполнены силы, ростом высок, годами также не стар, разве только претерпленные им страдания истощили его». Все согласились, и Лаодам, выйдя на середину, так сказал, обратись к Одиссею: «Прими и ты, отец-чужеземец, участие в наших играх — наверное, ты искусен в них. Сила мышц — лучшая слава для мужа. Яви же нам свою силу: изгони печальные думы из души твоей: путь уже недалек, корабль стоит, качаясь на волнах, и спутники твои готовы». Одиссей отвечал: «Уж не обидеть ли хочешь ты меня своим предложением? Юноша! Мне не до игр. Камнем лежит на душе у меня горе. Много бед испытал я, немало трудов перенес и ныне сижу перед вами, крушимый тоской по отчизне, и об одном лишь молю, чтобы помогли мне бессмертные боги воротиться домой». Но юный Эвриал ответствовал на это с колкой усмешкой: «Нет, странник, ты не похож на героя и бойца, ты скорее торговец, жадный до барышей». При этих словах гневом закипело сердце Одиссея, и, сдвинув брови, он отвечал Эвриалу: «Кичлив ты, юноша, и слова твои обидны! Ты — пример того, что боги не всегда оделяют смертного красотой и мудростью вместе. Прекрасен ты, нет слов, но недостает тебе разума. Посмотри, как своей дерзкой речью ты возмутил мое сердце. Ты мнишь, что в боях я неопытен, но знай, что еще юношей я был из первых бойцов. И теперь, хотя скорби и лишения истощили меня, я все-таки готов испытать себя — так оскорблен я твоими словами!» Сказав это, Одиссей приподнялся с места, не спуская мантии с плеч; потом взял огромный тяжелый диск, тяжелее всех, которые обыкновенно бросали феакийцы, крепко сжал его могучей рукой и с размаху метнул вдаль. Страшно засвистел диск, разрезая воздух. Феакийцы в испуге нагнули головы. Упал он дальше всех прежде брошенных дисков, и Паллада Афина в образе феакийца, отмечая знаком то место, где он упал, сказала: «Странник, твой знак и слепой найдет — лежит он отдельно от всех и дальше всех. В этом состязании, будь уверен, ни один феакиец не только не превзойдет тебя, но и не сравнится с тобой». Одиссей возрадовался, встретя благосклонного судью, и радостно воскликнул: «Теперь ваш черед, юноши! Бросайте! А после вас снова брошу и я, быть может, диск мой упадет не ближе ваших, а, может быть, и дальше. Пусть выйдут и другие из вас, кого побуждает отвага, и попробуют состязаться со мной в иных играх. При всех оскорбленный, я вызываю всех на рукопашный бой, борьбу и состязание в беге, всех, кроме одного Лаодама: я его гость. Но знайте, что я не безопытен в боях и лук натяну как никто; один только Филоктет меня в этом побеждал, когда мы, ахейцы, бывало, перед вратами Трои состязались в стрельбе; а копье могу метнуть — что никому так не добросить и стрелы. Только в скорости бега, быть может, феакиец меня превзойдет — борьба с волнами и голод изнурили меня».

Все хранили глубоко молчание; прервал его Алкиной, обратись к Одиссею с такими словами: «Странник, ты нам доказал свою силу, и ни один разумный человек не осудит тебя за это. Но теперь выслушай меня, чтобы ты, возвратясь на родину, мог пересказать своим, какие доблести нам достались на долю. В рукопашном бою и борьбе мы не искусны, но зато быстры в беге, плясках и первые в море. Выходите, юноши, и начинайте пляску; а из дворца моего пусть принесут Демодоку его звонкогласную лиру». Вскоре лира была принесена; певец взял ее и, окруженный юношами, запел. Плясуны с удивительной легкостью двигались искусно и мерно под звуки той песни. Когда они кончили, Алкиной приказал сыну своему Лаодаму и быстрому в движениях Галионту начать вдвоем пляску. Взяв мяч разноцветный, выступили они на середину; один, закинувши голову, бросал этот мяч, другой же, разбежавшись и прыгнув высоко, подхватывал его на лету. Потом оба начали быстро плясать, едва касаясь ногами земли, а юноши, стоявшие кругом, топали в такт ногами — и от топота ног их гремела вся площадь. С изумлением смотрел Одиссей на дивную ловкость пляшущих феакийцев и сказал Алкиною: «Могучий царь Алкиной, безмерно дивлюсь я искусству плясунов; других — подобных — и нет на земле». Алкиной-царь, довольный похвалою, обратился к вождям феакийским, говоря: «Наш иноземный гость одарен, я вижу, разумом высоким, почтим же его, как гостя, подарками. Землей нашей правят двенадцать вождей, я, во главе их, тринадцатый, пусть же каждый из нас поднесет пришельцу хитон, мантию и талант золота, чтобы он весело сидел за нашей вечерней трапезой. Ты же, Эвриал, оскорбивший его неприличными словами, примирись с ним и одари его». Все одобрили слова царя, и каждый послал глашатая в дом за подарками. Эвриал же, поднеся Одиссею свой среброкованый меч с ножнами из слоновой кости, сказал: «Мир и радость да будут с тобою, отец-чужеземец! Если сорвалось у меня с языка дерзкое слово, пусть ветер его унесет и развеет. Да даруют тебе боги снова увидеть твою супругу и отчизну после столь долгой, печальной разлуки». Одиссей отвечал: «Радуйся также и ты и, богами хранимый, будь счастлив! Надеюсь, что слова твои искренни и ты не раскаиваешься в том, что поднес мне свой дар». Сказав это, он взял меч и надел на себя.

Солнце уже закатилось. Подарки вождей феакийских были собраны и отнесены глашатаями в дом Алкиноя, где сыновья царя принимали их и передавали матери, царице Арете. Гости же по приглашению Алкиноя вошли во дворец и снова разместились за пиршественным столом. Царь Алкиной между тем приказал своей супруге все подарки Одиссея положить в ларец, прибавив к ним еще хитон, хламиду и золотой драгоценный кубок. Когда царица уложила все это, Одиссей обвязал ларец тесьмой, закрепив ее волшебным узлом, которому научила его хитроумная чародейка Цирцея. Затем, омывшись в купальне, предложенной ему царицей Аретой, Одиссей снова вступил в горницу к пирующим друзьям. В дверях стояла прекрасная Навсикая, которая со времени прибытия Одиссея в город держалась в отдалении, а теперь пришла проститься с благородным гостем. Подняв изумленный взор свой на богоравного мужа, царевна сказала: «Радуйся, странник! Да благословят тебя боги! Когда же возвратишься в землю отцов своих, не забудь меня: ты мне первой обязан спасением». Одиссей, тронутый словами царевны, так отвечал ей: «О, Навсикая, цветущая дочь царя Алкиноя! Если Зевс дозволит мне снова увидеть отчизну, то я буду помнить тебя и чтить как богиню, ибо я жизнью обязан тебе». Сказав это, Одиссей сел рядом с царем Алкиноем.

Яства уже были розданы и чаши наполнены вином. Одиссей отрезал отлежавшего перед ним куска вепря жирную хребтовую часть и, подозвав глашатая, сказал ему: «Отнеси это певцу Демодоку — я хочу его этим почтить. Певцы, вдохновленные музой, должны быть чтимы всеми смертными». Демодок с благодарностью принял почетное даяние чужеземца. Когда все насытились сладким питьем и едой, Одиссей обратился к певцу с такими словами: «Тебя, Демодок, почитаю я выше всех смертных. Муза ли тебя, сам ли Аполлон научили — не знаю, но ты удивительно верно передаешь в своем пении судьбу ахейцев перед Троей, труды их и подвиги, как будто ты сам был тому свидетелем. Спой нам теперь о построенном Энеем деревянном коне и как Одиссей хитроумный посадил в него вооруженных воинов и ввел в город на погибель Трое. Если ты мне верно и подробно об этом споешь, то я, перед лицом всех смертных, назову тебя искуснейшим из певцов». Запел Демодок — феакийцы с удивлением внимали ему, а растроганный Одиссей заливался слезами. Только один Алкиной, сидевший рядом с Одиссеем, видел эти слезы и слышал эти вздохи. Он попросил замолчать певца и, обратись к гостям, сказал: «Пусть муза умолкнет — не всех веселит она здесь. С тех пор как Демодок начал петь на нашем пиру, странник глубоко и тяжко вздыхает — видно, у него на сердце тяжелое горе. Так пусть же умолкнет певец. Будем веселиться иначе, чтобы гость мог принять участие в нашем веселье. Ты же, странник, ничего не скрывая, ответствуй мне на мой вопрос. Скажи нам, как твое имя? Как называется та земля и тот город, где родился ты? Нам нужно знать это, чтобы отвезти тебя на родину. Скажи лишь название страны, и быстроходные корабли наши, без руля и кормчего, управляемые только мыслью и волею человека, перенесут тебя через волны морские и бережно доставят к желанной цели. Потом поведай нам, где ты скитался, в каких городах и землях ты бывал, каких людей видел, и отчего ты так плачешь и горюешь, когда слышишь повесть о судьбе ахейцев и Приамова града? Или, быть может, под стенами Илиона погиб кто-нибудь из твоих благородных родственников или друзей?»

Ему Одиссей в ответ: «Могучий царь Алкиной! Не без сердечной радости внимаю я песням Демодока: слушать подобного певца для меня наслаждение. Нет ничего отраднее, как внимать на пиру сладким песням, когда гости чинно сидят за столом, уставленным яствами и чашами с пенящимся вином. Но ты хочешь знать мои страдания: рассказ о них еще более опечалит меня. Что же поведаю вам прежде, что — после? Я — сын Лаэрта, Одиссей, муж хитроумный, известный всем смертным. Мое отечество — светлая Итака со своим лесистым Нерионом, она — остров дикий и скалистый, но питает сильных мужей. Что может быть слаще родины? Тщетно Калипсо и Цирцея, богиням подобные нимфы, старались меня удержать, они не могли унять в груди моей тоски по отчизне». Так говорил Одиссей феакийцам и рассказал им все о своих страданиях и испытанных бедствиях, начиная и кончая прибытием на остров. Изумленные гости до самой ночи жадно внимали чудным рассказам героя и только к утру разошлись по домам.

Одиссей, послушавшись Алкиноя, отложил отъезд до вечера. Утром вожди феакийские принесли ему новые подарки: треножники и котлы, которые и были заботливо уложены на корабль самим Алкиноем. Затем все собрались снова на пир во дворец и пробыли там до вечера. Одиссей среди пира часто посматривал на солнце, ожидая вечера с таким же нетерпением, как ждет его пахарь, целый день бороздивший поле тяжелым плугом. Наконец солнце стало склоняться к западу, и Одиссей, обратясь к Алкиною и другим феакийцам, сказал: «Сотворим возлияние бессмертным, а потом отпустите меня. И дары, и корабль уже готовы — все, чего желало мое сердце. Молю еще одного: да пошлют мне боги благодать, чтобы я, возвратясь в отчизну, нашел свою супругу непорочной и увидел ближних. Вы же благоденствуйте! Да даруют вам боги все радости, а горе да не коснется вас!» Глашатай по приказанию Алкиноя наполнил чаши вином и подал их пирующим; все совершили возлияние богам — владыкам беспредельного неба. Одиссей, восставши с места, поднес чашу Арете-царице и сказал: «Здравствуй, царица, навеки, пока не придет, положенный каждому смертному предел жизни! Я удаляюсь, а ты благоденствуй здесь, непрестанно радуясь сердцем о детях своих и о своем царственном супруге».

С такими словами Одиссей переступил порог и направился к кораблю.

За ним вслед пошел глашатай, а три служанки царицы Ареты понесли мантию, хитон, ларец с подарками и запас еды и питья на дорогу. Гребцы сложили все это на корабль, разостлали на палубе ковер, на который Одиссей молча опустился, сели к веслам и пустились в путь. Быстрее сокола понесся корабль, рассекая темные волны, а на вежды героя слетел крепкий сон — и забыл Одиссей все страдания, все, что претерпел он на войне и в море.