Чтение онлайн

Я наконец-то приехал на Русский Север!

Это место мне сразу понравилось, не знаю, почему мне так резко стало хорошо. Петрозаводск — не самый красивый город в мире, но думаю, что русская Карелия — одно из самых красивых мест на земле. Конечно, чувствуется, что это место далеко от столицы, и я ощущал себя отшельником в одном из отдаленных уголков великой России, куда приехал, чтобы что-то найти для себя.

Север России манил меня. Правление Петра Великого, по крайней мере в то время, казалось мне важнейшим историческим опытом России.

Петрозаводск, я думаю, в некотором смысле — типичный небольшой русский город. Первое, что поразило меня в Петрозаводске, — это спокойствие и полное отсутствие суеты. Я думаю, что суета в основном и отличает Россию (Москву) от Европы. Прогуливаясь по улицам этого небольшого северного города, я думал о Петре I, который построил город. Петр I был не только царем, но и первым императором России. Во время войны со шведами он построил в Петрозаводске завод для производства пушек и якорей, снабжавший армию.

По улицам Петрозаводска ходили люди: блондинки в коротких шортах и с айпадами и мужчины в военной и рыбацкой одежде. Забавно было представлять себе этих людей в допетровских кафтанах. Потом я представлял себе недовольного Петра, инкогнито уехавшего в Пруссию для изучения артиллерии, Петра, который не был заинтересован в западных монархических моделях правления того времени, а только лишь в технологиях, которые позволили бы ему модернизировать свою империю.

Онежское озеро, на берегу которого расположился город, такое огромное, что в него можно погрузить всю Корсику и останется еще свободное место. Летом город превращается почти в курорт. Шли белые ночи, и медленно истекал день над маленькой северной столицей. Карелия летом серьезно напомнила мне северную Ривьеру, без эскапад, без шумных туристов, без излишеств; огромный резервуар чистого воздуха с заповедной природой. Карелия — это огромные легкие, республика размером с треть Франции и с населением только в 700 000 жителей (столько живет в Бордо). Прогуливаясь по проспекту Ленина, центральной улице, идущей от вокзала к озеру, я глубоко и шумно дышал, набирая полные легкие свежего воздуха. Родственники Евгении удивленно и понимающе смотрели на меня: из Москвы человек приехал.

Я вернулся в Петрозаводск следующей зимой, и это было совсем другое дело. Там оказалось действительно холодно, ветрено, сыро и бессолнечно. Эта первая поездка зимой была откровением: другая сторона Петрозаводска, его зимнее лицо, ледяное, белое, безупречное, с бесконечно длинными ночами, которые длятся почти двадцать часов. Люди ездят на снегоходах; озера замерзают; в порту Петрозаводска торчат изо льда корабли, перевозящие дерево. В центре города люди как всегда спокойные и приветливые, все «запакованы» в лыжные комбинезоны. Когда я первый раз увидел Карелию зимой, то еще не знал, что меня ждет знакомство с дедом семейства, зимняя рыбалка на замерзшем озере и жизнь на заснеженной даче. Тогда я почувствовал, что такое — жить на природе.

Летом меня не познакомили с дедом, потому что теплое время года он проводил на даче, в лесу, не выезжая в город. Так что впервые мы встретились через два года, зимой, в доме родителей Евгении.

Он вошел в комнату, как волк, ища взглядом иностранца, который собирается жениться на его внучке. Он был моего роста, зеленоглазый и седоволосый, от него пахло лосьоном после бритья, и он выглядел как вожак, нашедший на своей территории чужака и решающий, что с ним сделать. Несколько секунд «дед Слава» смотрел на меня, а затем развел руки, будто желая меня обнять — что и проделал незамедлительно и весьма энергично.

Весь вечер Слава очень внимательно наблюдал за мной. Он будто пытался оценить, чего я стою и смогу ли быть хорошим мужем. Впоследствии я узнал, что «дед Слава» хотел выкрасть свою внучку из Европы, чтобы защитить ее и избавить ее от брака с французом, — а Евгения на тот момент прожила во Франции уже тринадцать лет. Об этом, как и о том, что он хотел «просто ликвидировать» меня, дед Слава рассказал мне после нескольких стаканов водки за столом, накрытым «как полагается».

На нем красовалась форель, которую наловили дед Слава и отец Евгении, и необходимый запас водки. Во Франции существует мода на водку, ее пьют в ночных клубах, потому что этикетка на бутылке красивая и потому что для французов это напиток русской мафии, северных мужчин, которые живут ярко, хоть и недолго. Иногда водку пьют неразбавленной, как виски, рассуждая о ее вкусе, но чаще смешивают с яблочным соком или колой в больших стаканах. Я должен признать, что у различных видов водки — разный вкус, но как можно считать ее вкусной? И если она не вкусная, то почему тогда ее нужно пить? Во Франции в мягком юго-западном климате, на берегу моря, люди работают на виноградниках и пьют вино. Во время еды во Франции никогда не пьют водку; все крепкие напитки — это диджестив. Кроме того, во Франции семейные ужины — это целые мероприятия, построенные по определенным правилам: еду и напитки подают в строгом порядке, ведут себя соответствующим образом… Мне нравится простота русского стола, который заставляет вас чувствовать себя хорошо, даже если еда не особенно разнообразна, а гости громоздятся друг на друга.

В тот вечер Слава показал, как пьют водку по-русски. Нужно быстро сказать тост, выпить и сразу заесть. Теперь я знаю, что есть разумная техника питья русской водки, о чем я даже не догадывался. Французы и, вероятно, другие иностранцы видят в манере пить водку маленькими рюмочками, до дна, русский алкоголизм. Ничего подобного! Это способ сопровождать еду напитком, который облегчает пищеварение. Желая проверить универсальность этой техники, я, вернувшись из Карелии, пригласил в гости одного из своих французских друзей и организовал вечер правильного, на русский, манер питья водки. Мой друг очень удивился, увидев, сколько он может выпить, не опьянев. Значит, это просто другая культурная традиция, а не проявление пьянства.

Знакомство с родителями Евгении стало для меня незабываемым. Я никогда не проводил пять часов за столом, выпивая и разговаривая с теми, у кого не было со мной общего языка. Слава — «советский человек» украинского происхождения, он родился в Грозном, где служил солдатом и, кроме русского и украинского, немного знал чеченский — ничто из этого не способствовало взаимопониманию. Когда я понял, что за пять часов мы выпили почти две бутылки водки на двоих и не особенно опьянели, то очень удивился. Такое же количество водки во Франции отправило бы меня в больницу в состоянии комы, или по крайней мере сделало бы невменяемым. А тут — я мог даже встать и одеться, и присоединиться к семье на заснеженной улице, где сестра Евгении играла в снежки со своей соседкой. Мы стояли по колено в снегу со Славой, — конечно, не очень твердо, но стояли, — я еще чувствовал вкус водки с перцем, малосольных огурчиков и форели домашнего посола. Было, наверное, минус двадцать по Цельсию, но я не чувствовал холода. Мне было по-настоящему хорошо. По меткому выражению моего друга Брюно, уже давно живущего в России, я чувствовал себя, как лягушка в водке.

На следующее утро я открыл глаза, когда Слава входил в мою комнату.

— Как голова, Саша? — спросил он меня.

Довольно неожиданно я понял, что чувствую себя нормально. Первый раз в жизни после такого количества спиртного я проснулся без настоящей головной боли. Слава пригласил меня к себе завтракать — остальным нужно было собираться на дачу. Жена Славы, «баба Таня», была дома, готовила обед. Слава попросил ее сходить за чем-то в магазин и, как только она ушла, пулей метнулся в свою комнату и вынес оттуда непочатую бутылку водки, а из холодильника достал кусок колбасы и банку малосольных огурцов. Он налил водку в стопки, и мы выпили по первой. Опрокинув свою рюмку, Слава зарычал, от удовольствия или боли — не знаю. Я так смеялся, что вынужден был закусить огурцом, а «дед» с восторгом внюхивался в кусок белого хлеба. Затем Слава разлил по второй. Мы стояли на кухне, на улице было белым-бело от пушистого снега. Третья рюмка стала последней: щелкнул замок, возвращалась «бабушка». Слава стремительно вскочил, поставил рюмки в раковину, спрятал бутылку в шкаф и, схватив большой пакет апельсинового сока, спросил:

— Тебе налить?

Я зашелся хохотом, и это, конечно, выдало нас «бабушке».

— Вот охальник! И сам пьет, и француза спаивает! — засердилась «баба Таня». — А бутылку-то в шкаф спрятали, да еще и без крышки!

Очевидно, только мое присутствие сдерживало ее.

На дачу мы уехали под строгим надзором бабушки, проверившей наш багажник на наличие алкоголя. Водку пришлось оставить, но у Славы был план.

Семейная дача находилась в двух часах езды на север от Петрозаводска, в небольшой деревне под названием Райгуба. Вокруг — заповедник, а в центре заповедника — озеро размером 10 на 6 километров. К Райгубе ведет трасса М18. Зимой — это белая дорожка, протянутая посередине льда и снега. Эти два часа пути очень впечатлили меня. В Скандинавии зимой тоже все бело. Но Скандинавия — это вам не Россия, там нормальные дороги, и они не пробегают через небольшие деревни с живописными домами и церквушками.

— Сюда зимой волки ходят, рыси, — пояснил Слава. — А летом и медведи забредают.

Приехали на дачу мы затемно. Слава приготовил дом для нас, а потом позвал меня «за водой» в соседнюю деревню — воспользовавшись отсутствием бабушки, которая была в саду. Я немного удивился, но потом понял, что речь о «маленькой воде». План Славы сработал. Как он объяснил мне, дача хороша тем, что «тут никто не мешает», и я мысленно добавил: «Пить».

Когда мы возвращались среди ночи, машина сломалась. Слава спокойно вышел, заглянул под капот «Лады» и, вернувшись, сказал мне, что «генератор накрылся». Я застыл от холода; Слава хотел побыстрее вернуться на дачу, и может быть, в шутку, чтобы напугать меня, он сказал: