Мифы северных народов России
Шрифт:
В историко-культурных исследованиях XIX — начала XX века была распространена теория эвгемеризма. Она предполагала, что загадочные народы, странные и волшебные существа — это результат мифологизации древними людьми реально существовавших соседних народов. В соответствии с теорией эвгемеризма, сихиртя — это усть-полуйцы, мифологизированные предками ненцев. А чудь — финно-угорское племя, воспринятое как волшебный народ пришедшими в эти земли славянами. Европейские фейри, в свою очередь, — это доиндоевропейское население Европы, отчасти вытесненное и уничтоженное, отчасти ассимилированное, память о котором осталась только в мифологии, топонимике, археологии и, возможно, в ДНК. В наши дни эта теория существует в виде криптоэтнологии — квазинаучных попыток найти «реальные корни» мифологии (подобно криптозоологии, ищущей реликтовых гоминид). Иногда криптоэтнологические концепции используются в политических целях для обоснования «исторических» прав на ту или иную территорию.
Конечно, неверно считать всех волшебных существ, духов, персонажей мифов и сказок отголосками древней этнической карты — многие из них «возникли» иными путями. Но определенно можно утверждать: иные народы, даже соседние, действительно воспринимались в древности (да и в наши дни тоже) как не вполне люди, как странные существа — иначе говоря, мифологизировались, причем, как правило, в негативном ключе: демонизировались.
Рассказчик: Лонтерю Порбин из рода Нинонгде, Таймыр, 1935 год
Один раз сидит так девка в чуме. Вечер наступил, уже стемнело, как услышала она шаги… «Ну, — думает, — братья пришли».
Распахнулась дверь чума, вошел с шумом большой человек. Посмотрела на него девка и обмерла. Не брат стоит перед ней, а дикий человек Чинчир с разрисованной рожей.
Стал что-то говорить татуированный по-своему. Девка ничего не понимает, только дрожит вся со страху. Оглядел Чинчир чум. Видит, нет больше дома никого. Схватил девку в охапку и унес с собой [63, с. 49–50].
В этом историческом предании говорится о том, как девушку украл эвенк: нганасаны называли эвенков хоро-сочэма, «писаные рожи» или «шитолицые», — за обычай татуировать лица. Однако если читатель этого не знает, он вполне может принять «дикого человека с разрисованной рожей» за великана-людоеда, лесного человека или даже демона болезни.
В своих исторических преданиях нганасаны (как и любой другой народ) предстают в роли жертв нападений воинственных соседей — одя (эвенков) и юраков (ненцев). Если и нападают сами, то только в ответ. Соседи описываются как злобные захватчики с нечеловеческими чертами. Так, у одного из противников-эвенков, которого герой никак не мог убить, оказывается два сердца: «…одно обыкновенное, хорошее, а другое мохнатое, обросшее шерстью. <…> Мне отец говорил, что у худых людей два сердца — одно доброе, другое худое, которое зовет людей убивать» [63, с. 42]. Также в мифологических сказаниях два сердца — или вообще нет сердца — у великанов-людоедов.
В преданиях и песнях ненцев мы встречаем тунго, или тунгу, — великанов-людоедов, не имеющих сердца. Они обитают на втором подземном ярусе, но часто выходят на поверхность земли. Иногда они крадут ненецких женщин, иногда их самих берут в плен ненэй ненэче, «настоящие люди» — всё как и во взаимоотношениях с соседними народами. Вероятно, чудовища тунгу — это и есть демонизированные ненцами их соседи тунгусы (эвенки) [13, с. 423]. Есть в ненецких преданиях и колдуны-тавы (от «тавги» — нганасаны), и злодеи-манту (манто, манту — энцы). Это не злые духи, а физические существа — их можно убить, хотя это и нелегко. Но это и не вполне люди, хотя и внешне, и по образу жизни они похожи на «настоящих людей».
Если же речь идет не о соседних народах, а о пришельцах издалека — например, о русских, — то тут мнения расходятся. Иногда их также считают одним из человеческих племен (как в нганасанском мифе, где Земля-мать родила основателей семи народов, один из которых лёса — русский). Иногда их считают демонами, злыми духами. В ненецких преданиях русских называют Нга таты ню, то есть детьми Нга, владыки Нижнего мира, от младшей жены.
Кеты именуют себя кыныренг, что значит «чистые/светлые люди», противопоставляя мир людей миру «нелюдей», к которым относятся и представители других народов, то есть иного, чужого мира: эвенки, ненцы и русские. Они составляют отдельный класс мифологических персонажей, иногда, впрочем, отождествляются со злыми духами. Словом кынсь кеты называли и хозяйку Нижнего мира Хоседэм, и злых духов («чертей») вообще, и русских: «Ну, да, называли чёрта одинаково — что черти, что русские. Одинаковые эти все черти» [21, с. 209]; «Между собой остяки сидят и говорят — кто-то русский зашел, говорят: “О, кынсь пришел, — мол, — там!” Кынсь считался так, что “русский пришел”» [21, с. 208–209]. Однако такое наименование не означало прямого отождествления русских и демонов. Просто и те и другие считались опасными существами, с которыми нужно взаимодействовать осторожно: «Это иносказательное слово, когда нельзя было напрямую сказать о человеке, о существе очень важном»; словом «кынсь» кеты «не только русских называли, они называли опасных людей, имеющих большую могущественную силу, почти как у бога» [21, с. 208].
Якут. Гравюра Л. Ф. Лабруса. Ок. 1797.
Jacques Grasset de Saint-Sauveur, Costumes de Differents Pays, France, circa 1797. Los Angeles County Museum of Art
Сохранились якутские предания о том, как якуты впервые увидели русских. Две родовые группы якутов воевали между собой: одна из них побеждала, от второй осталось только шестеро мужчин. И тут ко второй пришли русские. Якуты вынесли им богатые подарки, и русские согласились встать на их сторону. Когда пришли воины из второго рода, русские стали стрелять. Бросились на них пришедшие, а русские убежали. Якуты из второго рода посчитали, что их пятнадцать человек. Приезжают домой и говорят: «Ну, наши враги дьяволами стали, вместо шести их стало пятнадцать, и у каждого по палке — как стукнет, так и убит человек!» Огнестрельное оружие русских произвело на якутов сильное впечатление, а историческая память об этом живет в загадке: «Все помирает от выплюнутых слюн волшебника-русского, не зная даже, что помирает от его слюн» [74, с. 117].
По материалам XIX века, якуты из-за постоянных притеснений со стороны русских считали даже грехом подойти к русскому. Все якутки боялись даже называть русского нуучча («русский»), а говорили торгуомай, атыыхыт («покупатель»). Если якутка входила в связь с русским, то ее называли нуучча мунгнаабыт дьахтара («женщина, замученная русским»). Такую якутку уже не называли якутским именем, ей не позволяли пройти мимо готовящейся пищи, а если она проходила мимо какой-нибудь чашки с пищей, то эту пищу уже не ели. По якутским поверьям, видеть во сне медные (то есть русские) деньги — к слезам, играть во сне в карты — к худу, водку во сне пить — к худу, видеть зажженные церковные свечи — к худу [74, с. 118].
Как видим, в мифологии народов Севера нелегко провести границы между «иными людьми», почти духами, и другими этническими группами: они говорят на ином, непонятном языке; они выглядят и одеваются иначе; у них иные орудия труда и войны, иные обычаи, они опасны, и от них нужно защищаться либо налаживать с ними отношения.
Глава 6. Животные и растения как другие люди
Еще более любопытно, что в северных мифологиях животные также воспринимались как «иные люди», близкие и духам природы, и «альтернативным человечествам». Животные, птицы, растения в своих селениях выглядели как «настоящие люди», у них были свои обычаи, они разговаривали на своем языке и даже понимали человеческую речь. С ними нужно было налаживать отношения, и они тоже встраивались в пищевые цепочки: человек охотится на некоторых животных, как на него самого охотятся великаны-людоеды и демоны болезней.
В давние времена один нивх пошел в лес на охоту и заблудился. Проблуждав много дней, увидел сон, где какой-то человек приглашал его в свое селение, находящееся в середине горы. Там его встретили как почетного гостя. Герой поначалу решил, что это нивхское селение, но оказалось, что это селение пал нивхгу, горных людей-медведей, которые в своем мире снимают шкуры и выглядят как обыкновенные люди. Человек, который ему приснился, оказался их хозяином. Однажды он рассказал герою, что ему недолго осталось жить: «Я лишь этот год своих товарищей еще увижу. В будущем году разве их увижу? Пока я живу, я над своими товарищами начальник. Вот поживу, но скоро человеком не буду. Таков закон. Мы, горные люди-духи, временами злому духу дозволяем себя убить». Наш товарищ спросил: «Что же это за злой дух?» Тогда горный дух сказал: «Морской злой дух.
Мы о вас “голые люди”, “в нижней земле живущие люди” — так говорим. Морские люди, о вас разговаривая, “людьми, живущими на сухой земле” — так называют. Морской дух (бог) тоже человек. Но приходит такое время, и мы его злым духом считаем. У духов гор и духов моря, когда время подходит, есть закон — воевать. Если горный человек победит — морского человека убивает. Если морской человек победит — горного человека убивает. Таков закон. Раз закон таков, то что же поделаешь? Но когда бы мы ни воевали, мы, горные люди, слабыми оказываемся, никогда не побеждаем». Когда наступило время битвы, герой отправился вместе со своим новым другом. Выйдя из горы, тот надел шкуру медведя и понес героя на своей спине. Спустившись к морю, увидели: большущий сивуч к берегу плыл, кричал, шумел. Герой спросил медведя: «С этим ли ты будешь сражаться?» Медведь, от страха потеряв дар речи, только головой закивал. Тогда наш товарищ сказал: «Да это же сивуч! Мы его едим. Что я его бояться буду? Это нами убиваемый и съедаемый зверь. У нас, у нивхов, имеется закон — есть род сивучей… Ты спокойно сиди, я вместо тебя сражаться буду». Герой копьем заколол сивуча, поднялся в гору, сказал: «Такой, что ли, ваш злой дух? Мы-то его зверем считаем, его мясо едим». Разведя огонь, поджарил мясо сивуча, своего медведя покормить хотел; медведь поначалу отказался, но нивх его убеждает: «Это хорошо, ешь! Всегда, когда вы сражаетесь, то победы не знаете. А я тебе скажу, что отныне вы тоже побеждать будете, несомненно, если убивающего вас злого духа есть будете». Тогда медведь свою шкуру снял и тоже ел («Мясо, конечно, вкусное. Много ел», — комментирует рассказчик). Вновь обернувшись медведем, горный человек отвозит нивха на закорках в свое селение, где сообщает радостную новость своим соплеменникам: «А я-то полагал, что сильнее меня людей нет, но этот наш товарищ нашего злого духа злым духом даже не считает». В благодарность за помощь горный хозяин дает нивху в жены свою сестру, отвозит их в его селение и на всю жизнь обеспечивает нивха удачей в охоте [27, с. 117–121].
Сивуч.
Shutterstock
Попробуем прояснить мифологическую логику этого рассказа. В нем представлена система из трех частей: горный мир — человеческий мир — водный мир, причем каждый следующий уровень оказывается слабее предыдущего (человек слабее горных людей, сивуч слабее человека). С привычной для нас, человеческой, точки зрения, получается парадокс: верхний уровень системы оказывается ниже нижнего (впрочем, судя по удивлению нивхского медведя — «Как слабый человек мог победить страшного сивуча?» — для него это тоже парадокс). Однако никакого парадокса не будет, если увидеть, что со сменой уровня меняется и точка зрения, как если бы вертеть штурвал с тремя рукоятками: для сивуча человек оказывается вверху (сильнее), а медведь — внизу (слабее). В итоге система является замкнутой и внутренне согласованной. Это похоже на детскую игру «Камень, ножницы, бумага»: камень ножницы затупит, ножницы бумагу разрежут, но бумага камень завернет.
Любопытно, что в мифологии северных народов не только «настоящие люди» видят животных не в их истинном — человеческом — облике, а в звериной шкуре, но и наоборот — животные видят людей зооморфными! Например, эскимосы рассказывают, как родители послали сына жить среди нерп, чтобы он изучил их повадки и стал умелым охотником. Нерпы в глазах юноши имели человеческий облик. Однажды нерпа-учитель показала ему приближающуюся птичку и объяснила, что это охотник-человек, который идет их убить. Оказалось, что нерпы видят людей в облике птиц. По мифам эскимосов и палеоазиатов, в древние времена люди и животные были подобны друг другу, говорили на одном языке и мало различались своими обычаями. Они превращались друг в друга, просто надевая и снимая разные шкуры. В ритуалах, когда люди надевают шкуры или маски животных, они возвращаются в те времена первотворения.