Чтение онлайн

Мы видели уже выше, что первый способ всякого приобретения и владения состоял в вещественном схватывании рукою; но можно даже сказать, что если человек двигается ногами, все почти прочие физические его действия совершаются руками, от чего и немецкое Handlung (действие) прямое начало свое имеет от Hand — рука (по-санскритски: кара от кри — делать; собственно, делающая). Чуть ли не общечеловеческий обычай при условии или договоре протягивать руку в знак обещания и клятвы, откуда и наша поговорка: ударить по рукам. Ясно, что в этом простом обычае лежит древнейшая форма крепости и связи договора, которая, по-видимому, удержалась в России более, чем где-нибудь в своей первобытной форме, если вспомним не только юридическое наше рукоприкладство, но и народный обычай разнимания рук третьим, посторонним лицом, которое ударяет своей рукой сжатые руки условливающихся и таким образом становится свидетелем и порукою (по рукам?) верного исполнения условия. Не менее знаменательно и то, что если приходится неграмотному человеку подписаться под каким-нибудь актом или условием, то, возлагая эту обязанность на грамотного, он ему прежде того дает руку, следовательно, ему поручает, грамотный же становится как будто его поручителем (франц. mandat, mandataire от лат. тапит dare). Вероятно, что и слово обручение имело прежде более общий смысл договора; но и доныне обручение только личное обещание, еще не связанное духовными узами венца. На Западе встречаются почти те же обычаи. Так, например, в французском древнем праве вассал приносил клятву подданства, давая обе руки государю; господин, освобождая раба, должен был оттолкнуть его рукою; при передаче имущества и вступлении во владение как недвижимою, так и движимою собственностию владетель должен был наложить на нее руку в знак владения. Когда же хозяин отыскивал потерянную свою лошадь, или корову, или вещь, он удостоверял свое право на нее накладыванием на нее руки. Еще сохранилось на французском языке множество юридических выражений, указывающих прямо на употребление руки в подобных случаях: main-garnie, main-levee означает: первое — владение спорным предметом, а последнее — право на владение, main-mise — наложение запрещения на спорный предмет; а таin-morte — законное лишение, отказ во владении. Сюда же относится название крестьянина manant (в смысле несвободного сословия), и древнее mambourg, mambaurnee — опекун, опека, наконец maintenir, maintien, maintenant (теперь — покуда держу в руке) также имеют, вероятно, древнейшее юридическое значение. От обычая давать руку в знак заключенного условия или договора произошли, вероятно, и дальнейшие производные немецкого Hand и Handlung, как то: Handel — торговля, и многие другие, а от древненемецкого muni или mund — рука в смысле защиты произошло и название опекуна Vormund. Существительное же Ring — кольцо и рожденное от него ringen — бороться руками имеют свое начало в славянском рука — reka, выражая в то же время заключающееся в этом последнем слове древнейшее значение физической силы и власти над сдержанным в руке предметом, отчего и древнерусское выражение: быть под рукою в смысле быть под властию. «Иже послани от Олга, великого князя Рускаго, и от всех иже суть под рукою его светлых бояр» (Лавр. лет.). Также упоминается у Кирилла Туровского о грамоте, присланной князем городским жителям «под рукою его сущим».

Мы указали на переход от схватывания рукою к навязам как искусственным ее дополнителям для прикрепления к своему я и удержания за собою своего движимого имущества, почему и перейдем здесь прямо к тем глаголам, которые по преимуществу выражают собою сродные понятия всякого рода вязания и привязывания: 1) плестъ, (церк. — слав. плести), отсюда не только плетень как ограда недвижимого имущества но, по мнению Эрбена и Гануша, полотно (богемское platno) и даже плен (полон); 2) прясть, пряду, пряжа и прячь (неупотреб.) — запрягать, откуда не только производные: пряжка, упругость, пружина и пр., но даже и слово супруг. Этим двум глаголам по смыслу совершенно соответственным представляется германский корень spann, откуда spannen (прячь, натягивать, запрягать) и spinnen — прясть, и множество других производных; 3) вязать и вить (нем. binden и winden, др. — герм. vidan, vidi) от кор. санскр. ве — свивать, сплетать, сшивать и пр. порождают синонимические значения увясла, венца, связки, веника, повязки и повойника. В отвлеченном значении своем два последних глагола выражают все главные понятия приобретения и договора или, лучше сказать, приобретения не дикой силой кулака, но посредством договора, подарка, уступки или мены. Самое слово дать (дар, дань, лат. dare, dono) имеет, быть может, по мнению Гримма, свое начало в древ. — герм. vidi, vidan. У чехов в выражениях vazati, zavazati сохранился смысл подарка (в особенности детям крестным от кумовьев). Тот же смысл имеет у них поговорка дать на венок — do vinku dati, a глагол vinovati означает не только дарить, но и посвящать, нем. widmen. Если же мы вспомним, что венок (венец) символ договорного союза — венчания брака, то и выражение дать на венок едва ли не получит в глазах наших значения свадебного подарка, приданого. В древней России называлось приданое веном, и слову вено совершенно соответствует древ. — герм. wittemo, widamo.

Общеевропейский древний обычай покупать себе невесту отозвался в языке нашем не только в оттенке насилия, сохранившемся в выражении выдать замуж (сравни: выдать головой), но и в другом значении слова вено как выкупной цены, платимой за невесту — в древности, вероятно, ее родителям и позднее, по праву сильного, барину, помещику, и происшедшего от него глагола венити — продавать, вполне соответствующего латинским venus, venale и vendere (подкуп и продажа). Но, несмотря на этот обычай покупки невест, брак нисколько не теряет значения свободного договора между мужем и женою; сначала вяжется жених за девушкой (по областному выражению калужцев), т. е. ухаживает и сватается за нее, потом обручается, т. е. дает ей руку в знак окончательного условия, и затем уже венчается с нею неразрывными узами брака, — и это добровольное и обоюдное соединение принимает имя супружества (супруг от прячь).

Супружескою верностию не оканчиваются узы нравственного долга человека-семьянина; напротив того, рождающиеся дети налагают на него новые заботы и обязанности. Чешские выражения дать на венок или завязать ребенку на крестины относятся, по преимуществу, к подаркам крестных отцов и матерей: у нас кум дарит крестнику поясок и дает денег на ризки, у чехов же на powijane (пеленки). Немцы употребляют выражения: bescheren, beschenken (дарить) вместо родить и при Рождестве Христове дарят детей от имени родившегося Спасителя. Во Франции существует обычай при рождении ребенка рассылать знакомым и родным конфеты, как будто от новорожденного; у люнебургских католиков при Рождестве Христовом поется: wesola nowina! Maria powila nam syna; а серб при рождении ребенка обращается к родильнице с обычным вопросом: «что ми je майка повила?» Наконец, русское название повивальной бабки ясно указывает, что и у нас роды почитались некогда за подарок отцу семейства, но подарок далеко не безусловный, а, напротив, возлагающий на него новые цепи нравственного долга. Заметим еще, что в германских языках переносится то же понятие связи на кормление ребенка материнскою грудью: das Spunn, gespunn, gespinn — грудное молоко и abspanen, endspanen — отымать от груди, потому, вероятно, что самое spanen значило некогда сосать, что подтверждается отчасти и названием молочной свинки — Spanferkel.

С значением вена, связывания и даже пряжи (Spinnen) совпадает и наша древняя умычка. Корень мчк, мкну, умыкать, примыкать — отрывать и привязывать, замыкать — завязывать, оцеплять, горемыка — человек, связанный горем. Отсюда замок — запор и замок — огороженное, крепкое место, крепость. Далее, мьчта — мечта в смысле, быть может, призрака, напуганного воображения, и мычка — мыканье льна в практическом значении пряжи.

Все общественные устройства, законы, условия и договоры, как бы они ни были добровольно приняты человеком, все же становятся в глазах его цепями, стесняющими его произвол (obligatio, Verbindlichkeit, обвязанность), и хотя бы эти цепи были из чистого золота, они все-таки остаются цепями. В наречиях Швейцарии и южной Германии до сих пор купчие и дарственные акты называются Strick или Strecke (т. е. веревка), и выражение einickete, слово в слово — ввязанный, означает самую землю или иное имущество, о котором акт совершается. Замечательно, что в этих же наречиях сохранились, в смысле подарка, выражения helseta и worgeta от halsen, wurgen — душить за шею. Фризское ved означает в одно время и договор, и залог. Немецкий корень spann имел также, по-видимому, значение договорной связи, почему отрицательные — abspennig, abspanstig удерживают доныне смысл противозаконного уклонения от своего долга; и действительно, встречаем мы в Нибелунгах выражение bespunnen mit miete, обвить наймом, т. е. обязанностями или наградами. Быть может, имеет прямое отношение к этим общечеловеческим понятиям о навязах и обычай феодальных инвеститур, встречающийся, однако же, отчасти и у нас, при заключении договоров передавать друг другу цепь, кольцо или какой-либо другой гибкий предмет, могущий служить для завязки чего-нибудь, как то: древесную ветвь, веревку или даже солому. Самое название ветви или ветки указывает на один и тот же санскритский корень ее. В Риме при уничтожении или снятии запрещения на имение ломалась ветка; ветвями же, воткнутыми в землю, означались границы полей; у греков всякий просящий держал в руке ветку масличного дерева (символ мира и уговора). В средневековой Европе ветки служили символом передачи недвижимого имущества, в особенности лесов и садов плодовых, и в последнем случае для этого употреблялись яблоня, груша и орешник. Иногда ветка переходит в палку, которая, в свою очередь, как символ власти и владения, становится скипетром в руках венценосцев. На Западе вступление во владение и отказ от оного, покупка, договор, изъявление прав на владение, освобождение раба и многие другие юридические акты совершались держанием, бросанием и ломанием соломы; продавец поднимал с земли соломину и передавал ее в знак своего отказа покупщику, который сохранял ее как свидетельство совершенного акта; в случае жалобы являлся он с этой соломиной и перед судьей. Rompre la paille (ломать солому) означает на французском языке обоюдное условие; но rompre le festu значило в старину покинуть или очистить край. Наконец, заметим, что в клятвах и уговорах солома, при этом употребляемая, постоянно носит в древн. — франц. языке эпитет вязанной — la paille noveuse. Заметим также, что самое выражение — ломать солому (rompre) может легко означать здесь сгибание и связывание ее в венок. Германские императоры, отправляясь в Рим за императорской короной, должны были на пути своем венчаться дважды: соломенным венцом в Модене и железным в Милане. Доныне во Франции привязывают пуки соломы к продажной мебели, соломой завязывают хвосты продажных лошадей, и продающиеся земли означаются высоким шестом, украшенным соломенным крестом. Символ соломы при договоре был, по-видимому, обычаем, знакомым и нашей древней Руси: «Посем же посла Володимер слугу своего доброго, верного, именем Рачтыню, ко орату своему Мьстиславу, тако река: „молви брату моему: прислал, рци, ко мне сыновець мой Юрьи, просить у мене Берестья, аз же ему не дал ни города, ни села; а ты, рци, не давай ничего же”, и взем соломы в руку от постеля своее, рече: „хотя бых ти, рци, брат мой, тот вехоть соломы, дал, того не давай по моем животе никому же“ (Ипат. летоп.).

В детстве человечества, когда царствовала одна сила и одна только борьба могла решать вопрос о правом и неправом, суд и сражение сливались в одно понятие. Но даже в позднейшие эпохи, когда обыкновенный суд не мог решить дело, человек прибегал к борьбе и поединкам, которые признавал судом Божиим. Имея в виду, что побежденный становился рабом победителя, естественно, что и самое сражение и соединенное с ним понятие о правом и неправом, могло представиться воображению обоюдным усилием связать и скрутить цепями своего противника; доныне говорится о сражении: дело завязалось. У чехов перед поединком был обычай, упомянутый нами выше, бросать противнику венец, т. е. цепь или окову, в знак того, что ожидало побежденного. С такой точки зрения победитель есть тот, кто связывает; побежденный тот, кто связан. Немец. "uberwinden, banndigen — победить, пересилить, происходят, очевидно, от binden и band. В правильном суде вместо побежденного является виновный, и Гануш полагает, что слово вина имеет также некоторое отношение к корню вить, выражая, может быть, собою узы преступления. В феодальном германском слове bana(также band) соединяются оба понятия — и военной силы, и судебной власти банного государя (Bannherrn); то же слово выражает и судебный приговор, лишающий прав, осуждающий и изгоняющий из своей родины (bannen, verbannen). Везде все то же понятие уз, которыми сильный связывает слабого и правый виновного. Но при отсутствии истинного права и неуверенности в своей физической силе человек, для того чтоб опутать своего противника, прибегает нередко к гнусным средствам обмана, лжи, хитрости, пугания и подкупа; от латинского vendere происходит и venas, venalis — подкупный; у нас вязга, вязига — придирчивый, за все тяжущийся человек. В самом смысле слова навязать (вещь или дело кому-нибудь) скрывается корысть, недоброжелательство и насилие, которое еще ярче выступает в немецких выражениях: anspannen и aufbinden, в смысле обманывать, дразнить, смеяться, а иногда и пугать, от чего и gespanster — привидение (обман и пугалище). Поговорка ein Band dutch den Mund ziehen значит уверить в неправде, надуть; другая поговорка — «нацепить на себя медведя» (sich einen Baaaren aufbinden), употребляется в смысле наделать долгов. Впрочем, здесь слово Baaaer совершенно ложно принято за медведя и есть не что иное, как древ. — герм. bar — носить, откуда славянское — беру, брать и бремя, совершенно соответствующее смыслом своим древ. — герм. baer. Тяжелее всех оковы, надетые на человека насильно, против воли его, оковы, из которых он постоянно и всегда напрасно старается вырваться на свободу. Таково положение не только раба, пленника или даже преступника, приговоренного законом, но и свободного, по-видимому, человека — горемыки, угнетенного нуждами, болезнями и горестями. Нет ему нигде простора; закован ли он в цепях, окружен ли стенами узницы (вязенья) или связан по рукам и ногам обстоятельствами, — его жизнь невольно становится ему обузой.

Эти вещественные или нравственные цепи, соединяя (conjungere) и прикрепляя человека к местам и лицам, от которых он не в силе оторваться, такое насилие естественно переходит для него в нестерпимое иго — санскр. юга, юдж, кроатск. юк, нем. Joch, лат. subjunjere, jumentum, jugum. От понятия связывающих узлов родилось и понятие узкоты (узость). Рабы в Риме и Германии носили короткие и узкие платья и обстриженные волосы, между тем как человек свободный носил длинные волосы и широкие длинные платья. Чувство страха угнетенного раба или пленника, сжимая сердце его боязнью и испугом, конечно, вполне соответствует физическому его стеснению — узкоте, почему и доныне у чехов слово это выражает собою страх, точно так же санскр. ag — узко; нем. enge (узко), когда Angst, bange принимают значение страха, как и латинск. angor и axcietas, и франц. angoisses; у нас же от слова уз, переходом з в ж (так же, как гуж и областное ужище — веревка), появляется и слово ужас. Вообще чувство страха производит на человека сильное нервное и умственное напряжение, Spannung, от которого легко разгорается его впечатлительное воображение (мчта — мечта) до такой степени, что ему появляются призраки и пугающие его видения; почему от Spannung, как замечено выше, происходит и слово Gespanster. He лишена некоторой вероятности догадка, что и наше пугать, испуг — пугалище, имело в первоначальном смысле своем значение навязывания или напряжения, если сравнить его с древ. — герм. poug (boug) — обручь (малорос. пуга: «ходит Илья на Василья, носит пугу житяную») и русским пук — связка, от которого как предмета, служащего к прикреплению, Шимкевич производит и пуговицу. Средину между физическим связыванием тела и нравственными узами, как бы переход от одного к другому, представляют нам в народных суевериях предания про волшебные узы и чары. В них есть отчасти и вещественное окружение человека начертанием чародейного круга, пляской или обходом вокруг него; но сущность этих чар не в самом веществе окружающего и связывающего предмета, но в их сокрытой от нас силе: «В моих узлах сила могучая! заговариваю заговор мой крепко-накрепко! слово мое крепко, на веки ненарушимо»; «А будь мое слово сильнее воды, выше горы, тяжеле золота, крепче алатырь-камня, могучае богатыря» и пр. и пр.

Можно бы в разных таинственных действиях колдунов, кудесников и магов всей Европы найти множество примеров естественного окружения; припомним только здесь необходимую осторожность при ожидании расцвета папоротника в Ивановскую ночь, состоящую в том, чтоб очертить его кругом и стать самому в этот круг, дабы нечистая сила не могла схватить цветок. При язвах и поветриях существует как в Германии, так и у нас в России древний обычай ночного таинственного опахивания села, т. е. все женщины села, взяв с собою плуг, обходят с ним ночью с разными обрядами кругом всего села; это не что иное, как окружение села той же предохранительной чертой. Обвод мертвой рукой (т. е. рукою, отрезанною от туловища) — магическое средство, употребляемое в особенности сказочными разбойниками для погружения обведенных в непробудный мертвенный сон. Если заблудится кто-нибудь в лесу, говорят, что его леший обошел, поверие, прямо также указывающее на какое-то таинственное окружение со стороны последнего, от которого иначе нельзя избавиться, как перекувырнувшись через голову, что, в свою очередь, такое же колесообразное движение. В соприкосновении с этим поверьем о леших находится, вероятно, и выражение узел связать, т. е., плутая по лесу, возвратиться к тому же месту, откуда пошел. Разного рода наслания и навязывания бед и болезней заговорами или дурным глазом, выражения: привить болезнь, навязала ме се болесть, лихоманка привязалась и пр., точно так же как и возбуждения страстной любви (очаровать, обворожить, привязать к себе) одинаково носят в себе смысл какого-то таинственного обвития, окружения и насильственного стеснения человека. Но как в жизни вместе с болезнию нам дано и лекарство, вместе с злом и способ предохранения, то и самое колдовство, вредя человеку, также умеет и отвратить от него этот вред, избавить его от наговорных чар: «чем ушибся, тем и лечись». Вот почему главное противодействие и предохранение против всяких уз и оков чародейства именно и состоит в вещественных навязах или наузах, одаренных также чародейной силой, которые суеверный человек с условными заговорами и обрядами навязывал себе на разные части своего тела.

В чешском языке встречаются слова navuzi и navazy в одинаковом смысле с русским наузы. «Mater Verborum» сохранила нам даже самое название чародейки, привязывающей наузы — navasac, употребительное теперь в общем смысле чародейки, ведьмы, равно как и самое действие навязывания — navazovati — значит колдовать. По-польски naviazanie имеет смысл вреда и денежной пени (виры, Schmerzgeld): obwiazek — votum, точно как и нем. Verbindlchkeit; наконец, и выражение — заклинаю тебя на всем обвязанным (obwiasac) явно указывает на всю ценность и святость этих науз. Из самого слова наузы догадываться можно, что они состояли из нескольких узлов: «Навяжу я раб (такой-то) на пяти узлах всякому стрельцу немирному, неверному, на пищалях, луках и всякому оружию»; или «вы узлы заградите стрельцам все пути-дороги, замкните все пищали, опутайте все луки, повяжите все ратные оружия: в моих узлах сила могучая» и пр.; или «в моих узлах зашиты злою мачехой змеиные головы» и пр. Между симпатическими средствами, употребляемыми до нашего времени, и не в одном простом народе, есть также средство навязывать на шею против горловой боли красную шерстяную нитку на девяти узлах. Вспомним еще здесь гадание по узлам, и мы должны будем сознаться, что и доныне живет у нас полная вера к древним наузам, даже в высших слоях нашего общества.

Если перейдем мы теперь от чародейских науз, имеющих силу и значение не в веществе и форме своей, но в сокрытой силе чар, к тем вещественным предметам и украшениям, которые служат нам олицетворениями отвлеченных идей, принявших в нашем уме значение связи, навязы или союза, то убедимся, что все их влияние состоит в внешней форме и ценности материала, из которого они составлены. По форме своей принадлежат сюда все согнутые линии (в противоположность прямым линиям), стремящиеся соединиться и образовать собою круг, кольцо или узел, и главное значение формы есть постоянное напоминание связующей силы, как физической, так и нравственной, как активной, так и страдательной. Это доброе или злое значение предмета может определиться одним только веществом самого предмета и отчасти его употреблением.