Чтение онлайн

Этому во многом способствует сама господствующая бюрократия, созданная и воспитанная своим лидером в традициях архаичной и косной культуры провинциального патернализма. В силу иррациональных политических опасений бюрократия отказывается признавать одним из источников исторической легитимности новой государственности формулу “единый русский народ – союзное государство”. В общерусской составляющей отечественной истории и культуры бюрократия видит угрозу своему политическому и идейному господству в стране, которая в этническом и конфессиональном отношении не является однородной 9 .

К тому же, популистские приемы и обещания, к которым в течение многих лет охотно прибегал лидер этого политического класса, постепенно утрачивают свое влияние на массовое сознание населения и его лояльность своекорыстному бюрократическому режиму. Сокращается и мобилизационный потенциал советского символического наследия, которое было приватизировано бюрократией и широко используется ею для утверждения исторической легитимности своей власти. Поэтому персонифицированный белорусский режим вынужден прибегать к иррациональным, потенциально конфликтным методам сохранения своего господства и заимствовать готовые элементы этнонационалистической идеологии у своих политических противников.

Нельзя в этой связи не упомянуть и воздействие длительного социально-экономического кризиса, который переживает страна. Чем менее привлекательной для беднеющего населения республики становится жесткая экономическая реальность “суверенного” бытия, тем более заметны признаки того, как “памяркоўная” бюрократическая элита идеологически эволюционирует в сторону этнического национализма 10 .

Дополнительными мотивами заключения националистических конвенций становятся внешнеполитические интересы экономически неэффективного белорусского режима. Его растущая, ставшая уже органической, неспособность обеспечить выход страны из глубокого системного кризиса заставляет искать экономическую и политическую помощь у коллективного Запада. Для государства Беларусь, учитывая опыт стран Прибалтики и Украины, идеологическим пропуском на Запад может стать только этнический национализм вместе с обязательным набором современных “европейских ценностей”. Правда, при этом придется забыть о суверенитете, боготворимом и воспеваемом сегодня на все лады бюрократической и этнонационалистической пропагандой.

Новый политический режим, пришедший к власти в 1994 г., избрал в качестве официальной “идеологии белорусского государства” “памяркоўный” бюрократический национализм. 11 Однако этого было недостаточно для проведения идейно обснованной политики умеренной белорусизации. Новый режим нуждался в опоре на “профессиональную историю”, способную подвести авторитетный научный фундамент под здание конструируемой им “белорусской нации”. Для этой цели историю Белоруссии следовало трансформировать из советской в “национальную”, что позволило бы осуществить историческую легитимацию нового постсоветского государства и правящего в нем политического режима.

Еще более остро в создании своей «национальной истории» нуждалась “свядомая” интеллигенция, претендовавшая на мессианскую роль носителя должной белорусской идентичности и творца нужной «коллективной исторической памяти». Эта интеллигенция также стремилась использовать «профессиональную историю», во-первых, для создания политической идеологии, призванной обосновать необходимость установления в стране прозападного этнократического режима и, во-вторых, насаждения этой идеологии, (посредством «школьной истории») в массовое историческое сознание граждан постсоветской Белоруссии.

Обретенная “незалежнасць” создавала для этой цели удобную политическую конъюнктуру, в то время как национальная “свядомасць”, приобретенная историками еще во время “перестройки”, настоятельно требовала активного творческого применения. Предстояло выполнить масштабный социальный заказ – осуществить белорусизацию отчественной истории на идейных принципах этнического национализма. Конечным продуктом “научного” творчества должна была стать “национальная история” Белоруссии.

Для этой цели “свядомымі” историками в спешном порядке была создана «национально-государственная концепция истории Беларуси», призванная обслуживать идеологические нужды будущей русофобской этнократии. Новый, претендующий на научную исключительность, «национально-государственный» нарратив начал свое победное шествие в сферу «школьной» истории. На основе этой политически конъюнктурной концепции были созданы первые «национальные» учебники для средней и высшей школ, защищены диссертации, написаны исследования по этноконфессиональной истории, истории образования, общественно-политических движений и т.д.

Казалось, что этнические националисты от историографии одержали убедительную победу не только в научном сообществе историков, но и в системе исторического образования республики. Академик М.П. Костюк, выступая на II Всебелорусской конференции историков в апреле 1997 г., заверял ее участников, что «на позиции национально-государственной концепции истории Белоруссии стало абсолютное большинство историков» 12 .

Ирония ситуации, сложившейся тогда в профессиональной исторической науке, заключалась в том, что декларируемый переход историков на новые «национальные позиции» осуществлялся под громкими лозунгами «деидеологизации, дебольшевизации и деполитизации», которые были выдвинуты М. Бичом и М. Костюком в качестве методологического императива новой националистической историографии 13 . Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Отсутствие критической рефлексии по поводу созданного ими националистического «символа веры» – характерная черта новейшего мифологического мышления, свойственного «свядомым» белорусским историкам.

В ту удачливую для них пору творцам «национально-государственного” нарратива совсем не было дела до неизбежной в таких случаях «деидеологизированной» самоиронии. Настал, наконец, недолгий миг торжества идей и практики выношенной ими радикальной белорусизации, ставшей государственным инструментом принудительной гомогенизации общества на основе идей этнического национализма.

Идеологическая «концепция», насаждаемая в стране с помощью государственных институтов образования и науки, открыто выполняла свои пропагандистские задачи даже тогда, когда политические соратники этих историков – радикальные националисты, потерпев сокрушительное поражение на президентских выборах 1994 г., вынуждены были уйти в непримиримую оппозицию.

Победители – А.Г. Лукашенко и его идеологи не могли примириться с тем, что контролируемые ими государственные институты с помощью «школьной истории» навязывают обществу конфликтные, разделяющие общество идеи и ценности этнического национализма, взятые из арсенала проигравших политических противников. Новой политической элите было очевидно, что постсоветское белорусское общество в подавляющем большинстве своем отвергает проект русофобской этнократии, представляемый оппозицией в качестве единственно возможного для страны политического режима.

Поэтому «национально-государственная концепция истории Беларуси» в ее наиболее одиозных русофобских и антисоветских проявлениях начала постепенно вытесняться из области официальной «школьной истории». После закрепления в конституции страны статуса русского языка как второго государственного начала сворачиваться и «демократическая» белорусизация, навязанная белорусскому обществу коммунистами и этническими националистами в начале 90-х гг. прошлого века. В этот период были предприняты и первые официальные попытки создания общенационального исторического нарратива с использованием ностальгически окрашенных сюжетов советской историографии.

Таким образом, новая «национальная история» оказалась политически востребованной для «научного» обоснования сразу двух соперничавших проектов белорусизации – умеренного, бюрократического и этно-националистического, радикального.

Конструирование сюжетов «национальной истории», независимо от политической ориентации ее творцов, вызывало неизбежную потребность в применении специфических приемов, которые не приемлет научная история, свободная от задач «национального» служения 14 . Например, исторических фальсификаций, подлогов, разрывов причинно-следственных связей и манипуляций с этническими маркировками. Иными словами, тех методов, которые стали уже традиционными для исторического мифотворчества новейшего времени 15 .