Чтение онлайн

Отдельно, и во многом изолированно и от армии, и от гвардии находились морские офицеры. Они, без сомнения, были одними из самых высокообразованных представителей русского офицерского корпуса и самыми высокооплачиваемыми – их жалованье в полтора-два раза превышало жалованье офицеров и армии, и гвардии. Фактически по своему статусу они приравнивались к гвардейским офицерам и, как правило, были потомственными дворянами, хотя представителей высшей аристократии среди них было намного меньше, чем в гвардии. Но среди этой категории офицерского корпуса была сильно распространена преемственность – фамильные династии среди них не являлись чем-то необычным. Абсолютным рекордсменом по числу получивших чин контр-адмирала и выше в императорском флоте являлся род дворян Зеленых – 10 человек. Также известны династии Бутаковых, Римских-Корсаковых, Тыртовых, князей Путятиных и ряд других [13].

Но морские офицеры, хотя и пользовались уважением в обществе, никогда не считались завидными женихами. Эту ситуацию в начале XX века отчетливо отразил князь В. Н. Трубецкой в своих «Записках кирасира»: «При своем бесконечном оптимизме я никогда серьезно не задумывался над тем, во что же превратится наша семейная жизнь, когда я стану моряком и каково будет моей женушке сидеть на берегу у синего моря в постоянной разлуке со мной…. Ведь собственно жить вместе мы будем с женой только урывками. Хороший моряк должен быть в море. Хороший муж должен быть на берегу у семейного очага. Совместить же море с семейным очагом невозможно, а женушку на крейсер взять нельзя… А до чего сильны были мои симпатии ко всему морскому!». Поэтому он и выбрал, в конечном счете, службу в лейб-гвардии Кирасирском полку.

Безусловно, лейб-гвардейские полки в России, как и во многих европейских армиях, пользовались особыми привилегиями, поскольку на службу в них солдаты и офицеры отбирались самым тщательным образом. Приставка «лейб» (нем. – тело) означала, с одной стороны, что данное подразделение непосредственно охраняет монарха и его семью, а с другой, – указывала на особую близость царствующих лиц к данным воинским формированиям. По традиции, идущей от Петра I, мужские представители рода Романовых причислялись к гвардии и обязаны были проходить в ней службу. Сами царствующие императоры или императрицы являлись полковниками и шефами гвардейских полков, в первую очередь, Преображенского, и числились в нем в 1-м батальоне. Поэтому этот батальон всегда называли «государевым».

До начала Отечественной войны в гвардию входило 12 полков (6 пехотных и 6 кавалерийских), но в 1813 году ее состав расширился: туда дополнительно включили два гренадерских и один кирасирский полки. Новые полки, по аналогии с наполеоновской армией, стали называть «молодой гвардией», отличая ее от «старой», более привилегированной (у той преимущество в старшинстве перед армейским офицерами было в два чина, а у «молодой» – только в один). Это различие сохранялось вплоть до царствования Александра III. Иногда в шутку солдат и офицеров «молодой гвардии» называли «гвардионцами».

Естественно, что выделение особых привилегированных полков, офицерами в которых были в основном представители высшего дворянства, резко усиливало трения между ними и обычными армейскими полками. Как вспоминал барон Н. Е. Врангель: «Русское офицерство после проигранной Крымской кампании стало пасынком самодержавного правительства и мишенью клеветы и ненависти нашей близорукой интеллигенции. Правительство держало офицеров (за исключением гвардии) в черном теле, впроголодь. Будущности у армейских офицеров не было, в старости им грозила нищета…». Такое положение сохранялось вплоть до падения империи. Вот как немецкий офицер Г. фон Базедов описывает социальный аспект службы в русской гвардии в начале XX века. Его наблюдения интересны тем, что многое из этого описания соответствовало и реалиям начала XIX века: «В петербургском обществе встречаешься только с офицерами гвардейских полков или с пользующимися особыми служебными преимуществами. Армейский офицер не имеет в обществе никакой роли… Выражение «армейский» имеет почти презрительный оттенок. Только пехотные полки больших городов, отдельные кавалерийские полки и офицерский корпус артиллерийских и инженерных частей пользуются большим уважением». Это пренебрежение усиливалось еще и тем обстоятельством, что армейских офицеров, как правило, не допускали в великосветские салоны, где собиралась в основном высшая аристократия.

Необходимо отметить, что служба в гвардии была престижной не только потому, что та была близка к императорской фамилии, но и потому что исторически она выполняла важнейшие политические функции, в частности, обеспечивала порядок престолонаследия. Весь XVIII век в России был эпохой дворцовых переворотов, осуществляли который гвардейские полки. Вне всякого сомнения, они в этих переворотах были лишь инструментом в руках часто безымянных и не всегда дружественных России сил. Так убийство императора Павла I, как известно, было подготовлено и совершено гвардейскими офицерами при участии английского посла лорда Ч. Уитворта. Если вспомнить, что одним из главных предводителей этого заговора был последний фаворит Екатерины II и выходец из гвардии князь П. А. Зубов, который, как язвили современники, благодаря «постельной отваге» к 29 годам получил все высшие награды Российской империи – чин генерал-адъютанта и генерала от инфантерии, начальника Черноморского флота и т. д., – то становится понятным, что служба в гвардии использовалась как трамплин для последующего занятия важнейших государственных и военных должностей.

Эта традиция, конечно, не в такой форме, как при Екатерине II, продолжалась вплоть до 1917 года и привилегии гвардии, в том числе преимущество в чинопроизводстве, сохранялись, невзирая на постоянную критику такого положения дел со стороны многих военных писателей. Как отмечает историк С. В. Волков, даже в начале XX века гвардейские офицеры достигали чина полковника гораздо быстрее, чем армейские (в среднем 21 год службы и 28,2 года соответственно).

Служба в гвардии позволяла делать карьеру и на гражданском поприще. Так белоэмигрант генерал П. И. Залесский в своих воспоминаниях писал, что министр финансов граф Е. Ф. Канкрин представил Николаю I кандидатом на пост товарища, то есть своего заместителя, одного из гвардейских офицеров. На резонный вопрос императора – знаком ли тот с финансовыми делами и служил ли он в министерстве, Канкрин ответил – «нет, не служил, но он из Конной гвардии». После такого «убедительного» ответа император принял кандидатуру представленного офицера [14, с.146].

Во многом такое повышенное внимание к гвардейцам объяснялось тем, что, по выражению императора Александра I, каждый офицер гвардии – это член императорской семьи. И это его утверждение относилось ко всем сторонам жизни гвардейских офицеров, в том числе и личной. В узких аристократических кругах было хорошо известно о романе жены Александра I императрицы Елизаветы Алексеевны с кавалергардским офицером А. Я. Охотниковым. Дочь, родившаяся от этой связи, умерла, не достигнув возраста двух лет, причем об этом романе знал император, но дал согласие признать родившуюся девочку своей. Такая же ситуация повторилась и в начале XX века, когда сестра царя Николая II великая княгиня Ольга Александровна вступила в интимные отношения с офицером лейб-гвардии Кирасирского полка Н. А. Куликовским, поскольку ее брак с принцем П. А. Ольденбургским был фиктивным. Во время Первой мировой войны в 1916 году она официально узаконила отношения со своим любовником.

Но такая близость переплеталась и с определенными опасениями по отношению к гвардии со стороны царствующего императора, поскольку традиции дворцовых переворотов сохранялись достаточно долго. Особенно явственно это проявилось в восстании декабристов в 1825 году, которое организовали и в котором участвовали многие гвардейские офицеры – примерно 100 человек из около 800–900 их общей численности. При этом офицеры одного из самых престижных кавалерийских полков – Кавалергардского, были наиболее активными его участниками – почти все они или участвовали, или были связаны с заговором. Его нити, как и случае с убийством Павла I, вели в Европу. После очередных допросов декабристов Николай I написал брату Константину в Варшаву: «Дело становится все более серьезным вследствие своих разветвлений за границей и особенно потому, что все, здесь происходящее, по-видимому, только следствие или скорее плоды заграничных влияний» [15].

Рисунок К. Кольмана. Восстание 14 декабря 1825 года на Сенатской площади. 1830-е гг.

Отчасти данные факты объясняются тем обстоятельством, что многие декабристы, в том числе офицеры, были масонами, о чем будет изложено ниже.

Но, невзирая на эти непростые отношения с правящей династией, гвардия свято оберегала свои традиции и сохраняла определенную независимость от императора в своих внутренних делах. В первую очередь, это касалось права полковым офицерским собраниям самим принимать в свою среду и самим исключать из нее офицеров. На данные решения не мог повлиять даже император. Это же положение относилось и к порядку продвижения по службе. Известен случай, что когда в начале 1850-х гг. Николай I хотел назначить адъютантом лейб-гвардии Конного полка своего протеже М. И. Черткова, а его командир генерал-майор П. И. Ланской был против. Император вынужден был согласиться с ним. «Взялся поинтриговать, и не выгорело, – сказал царь, – я люблю, чтобы мне так служили».

Поэтому представлять российских императоров, в частности Николая Павловича, только примитивными солдафонами, как это делали многие представители либеральных кругов, повторяя, в сущности, все то негативное, что печаталось о них в европейских изданиях, по меньшей мере, неверно. Кто-кто, а правящий класс европейских стран был един в своих оценках российских самодержцев, начиная от печальной памяти маркиза А. де Кюстина до основоположников «самого передового учения» – К. Маркса и Ф. Энгельса. И дело, конечно, не в личности того или иного российского монарха – проблема гораздо глубже.