Чтение онлайн

– Один случай на сотню тысяч, – наконец проронил Джиджи, – но бывает.

Во всех медицинских подробностях он объяснил ему ситуацию. Дука жадно слушал и понимал, что никто тут не виноват, так уж вышло, это как лавина, которую никто не в состоянии предотвратить, сейчас действительно один из ста тысяч умирает от воспаления легких, и маленькой Саре, его племяннице, дочке Лоренцы, выпал как раз этот единичный случай.

– Спасибо тебе за все, – проговорил Дука. – Я сейчас приеду.

– Да, хорошо бы. А то я боюсь за Лоренцу.

– Сейчас приеду, – повторил Дука.

Он повесил трубку. Тупо повторил себе, что надо позвонить в похоронное бюро, в цветочную лавку, священнику в приход, но ум отказывался думать о таких вещах. Взгляд его упал на валявшийся на полу вязаный башмачок: когда малышку в бессознательном состоянии увозили, башмачок, наверное, соскользнул, а никто в суматохе не заметил, – так он и остался лежать в прихожей. Дука нагнулся за ним, и в этот момент зазвонил телефон. Не обращая внимания на звонки, он сунул теперь уже никому не нужный башмачок в карман пиджака. Телефон не умолкал, и он наконец взял трубку.

– Слушаю.

– Доктор Ламберти, это я, Маскаранти.

– Чего тебе?

– Вы велели сразу звонить, ежели что-нибудь...

– Ну, не тяни резину, что там?

– Парень... ну этот, который не того...

– Я понял, Фьорелло Грасси, дальше что? – Он сознавал, что Маскаранти не заслуживает такого резкого тона, но сдержаться не мог.

– Да, он, – испуганно подтвердил Маскаранти. – Он... словом, этот парень хочет поговорить с вами, сейчас, он сказал, сейчас, я к нему пошел, а он сказал, что будет говорить только с вами.

Слушая Маскаранти, Дука ощущал, как башмачок жжет ему кожу через карман. Дозрел, значит. Небось подумал у себя в камере над тем, что сказал ему Дука, и решил все-таки стать «доносчиком». Возможно, он скоро узнает правду.

– Хорошо. Пусть его немедленно доставят из камеры в мой кабинет. Дай ему что-нибудь поесть и кофе. Скажи, что я приеду через... – Дука запнулся; он читал слишком много психоаналитической литературы, чтобы не знать, что порой эмоции препятствуют связности мыслей.

Должно быть, и Маскаранти, не ведая о психоанализе, это почувствовал.

– Да-да, доктор, не беспокойтесь, я сейчас же распоряжусь, чтоб его доставили, и посижу с ним в кабинете до вашего приезда.

– Спасибо.

Он тотчас же поедет в квестуру и поговорит с парнем.

Чтобы повидать сестру и девочку, ему нужно четверть часа – не больше.

Отцу с матерью они ничего не говорят. Дружкам, первому встречному на улице или в баре – пожалуйста, а для родителей у них и слова не найдется.

Четверть часа – не больше. Время, чтоб доехать на такси до «Фатебенефрателли» и спросить, в какой палате лежит маленькая Сара Ламберти (дочь носила фамилию матери, потому что была незаконнорожденной, безотцовщина); время, чтобы подняться в детское отделение, в крошечную палату рядом с процедурным кабинетом, туда, где в кроватке лежала Сара со скрещенными ручками, как и подобает покойнице, где рядом, в кресле, сидела мать-одиночка и уже не плакала, а казалось, дремала, потому что ее опоили снотворным; она чуть приподняла веки, когда он положил ей руку на лоб, потом опустила, а когда вновь приоткрыла глаза, они набухли слезами; подле Лоренцы стояла Ливия Гусаро и смотрела на него, лицо у нее было загорелое даже зимой, хотя он знал, что это не загар, а темная крем-пудра, милосердно маскирующая шрамы, которые остались на лице несмотря на несколько пластических операций. А еще возле кроватки на тумбочке стоял огромный букет белых роз, наполнявших палату пряным сладковатым запахом.

Дука наклонился над кроваткой, поцеловал девочку в лоб. Окоченение еще не полное, машинально констатировал он. Потом погладил бледную, уже начавшую синеть щечку и сказал про себя: «Прощай, Сара».

Четверть часа – не больше. Время, чтобы прижать к себе Лоренцу так крепко, что судорожные всхлипы прекратились, и осторожно усадить обратно в кресло, обмякшую не столько от боли, сколько от таблеток, которыми напичкал ее Джиджи.

Время, чтобы выйти на минутку с Ливией из палаты и сказать ей два слова среди снующих туда-сюда сестер, врачей и прочего обслуживающего персонала:

– Я должен вернуться в квестуру, у меня неотложная работа, побудь здесь с Лоренцей и сделай все, что нужно. Я буду звонить. Иного выхода у меня нет.

Ливия посмотрела на него холодноватыми и все же участливыми глазами, освещавшими энергичное, исполосованное шрамами лицо.

– Конечно, иди, о Лоренце я позабочусь. – Она медленно подняла руку и коснулась его колючей щеки. – Не беспокойся, я сделаю все, что нужно.

– Спасибо тебе.

Четверть часа – не больше; у него еще оставалось три минуты, чтобы пройти из «Фатебенефрателли» в квестуру, подняться в свой кабинет, задыхаясь при воспоминании о девочке, неподвижно застывшей на больничной койке, распахнуть дверь и очутиться перед неусыпным стражем Маскаранти и безвольно сидящим в углу юным извращенцем Фьорелло Грасси, который хотел с ним поговорить.

Парень сидел сбоку от так называемого письменного стола; глаза у него расширились, он то и дело облизывал губы и не мог унять дрожь в сплетенных руках, которыми изо всей силы обхватил колени.

Дука Ламберти не стал обходить стол, а придвинул табурет и сел рядом с парнем.

– Не нервничай, – сказал он. – Тебе трудно решиться – так ведь я тебя не принуждаю, и никто не станет принуждать, ни в полиции, ни в Беккарии, ни на суде. Хочешь – говори, не хочешь – не говори.

Обычно извращенцы – преотвратные типы, особенно в таком возрасте, но этот, непонятно почему, внушал ему сочувствие.

– Я ни в чем не виноват, – вымолвил Фьорелло Грасси, а потом внезапно припал к Дуке на грудь, обхватил его за плечи и затрясся в рыданиях. – Ни в чем не виноват!

Хотя телесный контакт с этим вывихнутым не доставил ему особого удовольствия, но тот плакал так искренне, что Дука просто не мог отстраниться.

– Да я верю, что ты ни в чем не виноват, вот увидишь, судьи тоже тебе поверят, ведь ты хороший парень и никому не способен причинить зло.

– Я ничего не делал! – Парень продолжал плакать, но слова Дуки, видно, подействовали: всхлипывал он уже не так отчаянно. – Это все она...

Дука насторожился. Несмотря на рыдания, парень выговорил фразу вполне отчетливо, во всяком случае, настолько, чтобы нельзя было спутать «она» с «он». Да, он явно хотел сказать, что это женщина.

– Ты нам очень поможешь, если скажешь, кто она, – произнес он внушающим доверие голосом.

– Нет, не могу, я и так наговорил лишнего. – Парень перестал плакать, но руки у него по-прежнему дрожали. – Уж лучше умереть!