Чтение онлайн

– Готов ли ты, мой товарищ по галере?

– Да.

Николь слегка проводит пальцем по очертанию необычного сердца, которое гений Содимо запечатлел на спине турка. Быть может, здесь упрятана память о мозге Бурбона, взорвавшемся в Риме перед его разграблением, или о животворящих тестикулах, так вероломно похищенных у маленького Николаса?

Губы Карла тянутся к Барбаре. Гомбер как будто только и дожидался этого первого поцелуя, чтобы метнуть копье своей песни – тонкое как жало – в сердце своего прежнего господина. Вытатуированные ноты, перенесенные на язык и в голосовую щель, обретают жизнь. Первая нота – как рыдание – взмывает из горла Николь. Гаратафас отвечает ему. Они постепенно разворачивают мелодию, подхватывая ее и передавая друг другу.

В мозгу у Гомбера зажигается яркий холодный свет. Перед его глазами встает остров Жоскена. Он видит раскрытые прямоугольники книг, названия которых он тогда не знал, но как будто уже мог прочесть в них эти песни, исполненные грусти и сожалений и поставившие горестную печать на его оскопленную жизнь. Вот он в Мехелене, перед Богоматерью семи Скорбей, вот он бьется головой об алтарь, чтобы заглушить те два голоса, что его преследовали; вот Маргарита – стареющая вдова, которая требовала бесконечно повторять Все сожаления, ибо под них ей было слаще целоваться со своей Лаодамией. Он вспоминает вновь тысячи пыток, терзавших его тело в той области, где он ощущал призрак своего детородного органа. И, наконец, Болонья и коронационная месса, в основу которой, по воле императора, были положены Все сожаления, как если бы Карл V подмигивал Клименту VII, намекая на разграбление Рима. Или это была просьба о прощении? Но не к нему обращенная – не к императорскому певчему.

Хрип и острая жалоба, сплетаясь, доносятся из соседней комнаты.

Нет больше помазанника Божия – есть только ласки, объятия, запахи, языки, истекающие слюной. Его старое тело, претерпевшее столько ударов, мучений, переохлаждений, ранений, прижигает все свои рубцы в этом сладостном огне.

Но беспощадна власть звуков. Мелодия, исполненная скорби и сожалений, выносит на арену памяти его супругу императрицу – столь безмерно любимую Изабеллу Португальскую. Его кузина не отдавалась так, как эта малышка, которую он держит в своих объятиях, но сколько любви она ему дарила! Ее, увы, давно нет, она стала пищей червям! Кто там поет, вонзая жало в его сердце? Неужто ангелы? Но ведь ему сейчас так хорошо! С чего бы понадобилось покидать этот мир? Тысячи мертвых вцепляются в занавес его сетчатки.

– Эта музыка…

– Jah, diese Musik, hum…[111]– стонет Барбара, прижимая ладони императора к своей груди.

Но как завладевает ими Тысяча скорбей, зовет их с собой, не отпускает от себя! Эта ни с чем не сравнимая боль сопутствует наслаждению, которому тоже нет равных. Они хотели бы вырваться из пут этой мелодии, но очарование ее слишком сильно. С какого берега, из каких дальних стран она пришла? В ней аромат пустыни и влага лесов, утрата и изобилие… Кто это так поет? Кому принадлежат эти два голоса – глубокий бас и бесконечно зависшее на едином выдохе сопрано? Лица умерших расплываются в тумане, меркнет императрица, Карл и Барбара опрокидываются, не разжимая объятий. Обратившись в одно целое, они исчезают из мира трудов, насилия, власти. Шаг за шагом они поднимаются по алой с золотом лестнице и выходят на ослепительный свет, слившись в поцелуе так плотно, как плющ приникает к стене. Они – Тристан и Изольда, они – Джиневра и Ланселот.

Найди меня, о, тысяча скорбей,

Одень мне сердце в траур погребальный…

Сопрано Гомбера изливает сияющий свет на сердце нотного стана, несомое голосом Гаратафаса. Оно пронзает насквозь этих мужчину и женщину, и они уже не господин и служанка, не император и его подданная, но Адам и Ева. Они совершают то, на чем для него навеки поставил запрет подлый человеческий каприз. Зная, как сплел, сжал, сдавил их друг с другом ослепительный столп его голоса, он чувствует себя богом отмщения, жезлом Аарона, фараоновым бичом. Кастрат вершит свою месть. Его горло управляет движением императорских чресл. Его голос призывает к участию в этом действе каждого из предков императора, несущих из глубины веков свое аристократическое семя. И они приходят – Филипп Красивый и Хуана Безумная, Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский, Максимилиан Габсбургский, Мария Бургундская, Карл Смелый, Филипп Добрый и Изабелла Португальская, Иоанн Бесстрашный и Маргарита Голландская, Филипп Отважный и Маргарита Мальская, Иоанн Добрый и все пращуры Висконти вплоть до Мазовия, все Капетинги до Людовика Святого, а также те, что состоят с ними в двоюродном родстве, со всеми их пороками и слабостью духа, – они жадно устремляются в этот альков, чтобы осеменить юное и свежее чрево Барбары Бломберг. И через нее, возможно, будет снято проклятие с этой породы, удушаемой бесчисленными союзами, которые противны природе, но поощряемы продажной церковью.

Гомбер и Гаратафас подходят к фермате Туманного острова. Млечная вереница императорских предков наполняет лоно Барбары – похищенной, лишенной девственности и незамедлительно оплодотворенной.

ЭПИЛОГ

Старик и одиннадцатилетний мальчик не боятся жгучего солнца, терзающего холмы Эстремадуры. Один подставляет ему свои ноги, покрытые гнойными бляшками; голову другого, с длинными золотыми волосами, оно окружает сияющим венцом. Лицо ребенка покрыто загаром, лоб его так же высок, как и у старика. Он кладет свой маленький арбалет на стол, где в изобилии выставлено угощение: окорок, вареная грудинка с приправой, жареные сардины, клубника, вишни, тутовые ягоды, мармелад, а также объемистый кувшин с пивом. В нем уже плавает большая муха.

– Хочешь вишен, малыш?

Ребенок жестом отказывается. Он не сводит голубых глаз с пораженных болезнью ног старика.

– На кого ты охотился?

– На кролика.

– На кролика, Ваша Светлость, – поправляет его Луис Кихада, седовласый полковник на службе у императора.

– Оставьте, друг мой. Это совершенно не важно. И ты убил его, этого кролика?

– Нет… Ваша Светлость. Он ускользнул. Я не стал стрелять в другой раз. Он заслужил свою жизнь, раз я промахнулся.

– Это хорошо, дитя мое. Ты честен сердцем.

– Как и его отец, – заявляет верный Кихада.

Ребенок усаживается рядом с полковником. Карл улыбается. Взяв горсть вишен, император задумывается о том, как не похож этот мальчик на его внука, инфанта дона Карлоса. Угрюмому и скрытному тринадцатилетнему отпрыску Филиппа II ничто не доставляет большего удовольствия, чем ловить зайцев и сжигать их заживо или сдирать с них шкуру, с живых. Проклятое семя. Впрочем, его отец отнюдь не жесток, только несколько слишком уравновешен, слишком осторожен, на его вкус. Но ему предстоит унаследовать суверенную власть, и он будет нуждаться в помощниках с благородной и мужественной душой – таких, каким обещает вырасти малыш Иероним.

– Тебе уже сказали, что скоро ты отправишься в Вальядолид, чтобы завершить свое образование, дорогой мой…

Старик на мгновение заколебался. Он предпочел бы назвать мальчика своим сыном, но этого делать нельзя.

– …дорогое мое дитя?

– Да, Ваша Светлость. Но лучше бы не слишком скоро! Мне нравится здесь… и потом, мне хочется быть с вами.

Иероним направляется к террасе монастыря Юста. Пристроенная к стене церкви отцов иеронимитов, она нависает над водоемом и фруктовым садом. Немного дальше начинаются густые кустарники, леса и горы, которые почти пропадают в мутновато-пыльном свете – таком как на полотнах любимого императором Тициана. Высоко в беловатой лазури кричит одинокий сарыч. Ребенок поднимает голову и смотрит на парящую птицу.

– Светлость, а это правда, что турки охотятся с сарычами?

– С ястребами, иногда с орлами, насколько мне известно. О сарычах я не слышал…

– Они, наверное, прекрасные охотники, если так…

– Безусловно, они почитаются таковыми. Но ты должен знать, что у них не наша вера. Я воевал с ними всю жизнь.

– Как король Филипп?

– Да, и если ему поможет Бог, он это продолжит.

Он чувствует признаки начинающейся мигрени в затылке своей седой головы.

– Кихада, помогите мне вернуться в мою комнату. Я должен продиктовать вам нечто важное.

Император, удалившийся от мировых дел три года тому назад – после своего торжественного отречения, ошеломившего все европейские дворы, – жестом подзывает к себе Иеронима. Мальчик приближается. Карл гладит его по волосам и по щеке, целует в лоб. Иероним ничего не имеет против. Он очень привязан к старику, который часто вызывает его к себе. Отец мальчика охотно идет навстречу этому желанию. Император опускает свою искалеченную подагрой руку. Мальчик забирает свой арбалет и убегает.

– У него такая же кожа, как у его матери, – вздыхает Карл, вернувшийся к себе. – Как вы его находите, Кихада?