Чтение онлайн

Я просидел в кресле, ожидая звонка, минут пятнадцать, потом не выдержал одиночества. Мне до жути понадобилось оказаться возле Валиного дома. Нет, не зайти — этого слишком много! — а хотя бы уловить ее какие-то биотоки.

Выскочив в коридор, я накинул плащ.

Мама, на редкость оживленно сияющая, появилась из кухни с чаем для игроков.

— Уходишь?

— На полчасика. Мам, а нельзя ли материальное поощрение получить сейчас?

— Сколько?

— Рубль.

— Возьми в сумке.

У парка я вышел из трамвая. По пути, через квартал, был оживленный магазинчик Я зарулил в отдел сластей, наметил шоколадку за семьдесят копеек — на случай, если все же встречу Валю! — и встал в очередь за большой пожилой женщиной, которая, подслеповато щурясь, низко разглядывала витрину.

— Молодой человек, сколько стоят вот эти конфеты? — обратилась она ко мне, тюкая пухлым пальцем по стеклу против нужного ей сорта.

Это была Амалия Викторовна.

Я обомлел.

Не потому обомлел, что она узнает меня и заговорит со мной по-английски при всем честном народе, нет, узнать меня после каких-то двух уроков она никак не могла, а потому, что я вдруг почувствовал, сейчас сам отколю номер. И отколол. Глянув на этикетку, я сказал:

— Three-sixty.

— Do you know English? — ни капельки не удивившись, а лишь полнее повернувшись ко мне, спросила она.

— A little.

— And why are sure that I understand it?

— Because you are our new teacher.

— So you are from the school number ten?

— Yes.

— It's wonderful. Do you live nearby?

— No, I live far from here — by the church.

— It's where the new circus is being built now?

— Just there.

— Remarkable place. Oh! — тише сказала Амалия Викторовна, заметив, что на нас обращают внимание. — Tell me, please, once more the price.

— Three-sixty.

— Thanks! And you, what do you want to buy?

— A bar of chocolate.

— For yourself?

— For… any case. [37]

Амалия Викторовна мягко улыбнулась. Подошла наша очередь. Мы купили что надо и вместе вышли, балакая уже по-русски о чистом воздухе, тишине и уюте этого околопаркового местечка. Не знаю, на какую отметку наговорил по-английски, но чуял нутром, что протяни я еще чуть-чуть нашу встречу, и учительница сделает второй заход, который окажется для меня роковым, потому что мои моральные силы иссякли начисто. Спастись можно было только бегством. Видя, что Амалия Викторовна, спускаясь с крыльца, забирает влево, в сторону Валиного дома, я прытко извинился, сказал, что тороплюсь, и ринулся вправо, опять к трамвайной остановке. Но метров через тридцать, осторожно оглянувшись, пересек улицу и но скрытой кустарником парковой стороне повернул обратно.

Шел я, поигрывая шоколадкой и бочонком 81, и восторгался — вот уж Валя всплеснет руками, узнав как лихо я выступил перед Амалией Викторовной!.. Нет, жизнь моя летела нынче на какой-то суперсчастливой волне!

Еще бы саму Валю увидеть!

План мой был такой: пройдусь перед домом сперва по дороге, потом по ближнему тротуару, а потом постою на крыльце. Ведь ничего подозрительного не будет в том, что чужой юноша стоит на чужом крыльце, ждет кого-то, есть же тут молодежь! Потом, поприслушивавшись, шмыгну внутрь и спущу в Валин почтовый ящик шоколадку. Если и это удастся, то рассчитаю, где окна Снегиревых, и похожу еще немного под окнами.

Дома были типовые: деревянные, одноподъездные, двухэтажные, с шиферными крышами, и покрашены в один цвет, охровый, и у всех были густые, разделенные подъездом пополам садики, которые придавали домам щекастость, а крыльцо с куцым козырьком походило на нос — ну, не дома, а ряд добродушных великаньих голов. Чтобы найти Валин, нужно было или считать дома, или приглядываться к номерам, но я определил его чутьем.

Я бочком разнял гряду яблонек, выбрался на дорогу и остолбенел: впереди слева, у самого бордюра, стояла «Ява», хищно блестя подвесками, бензобаком и выхлопными трубами. Блеск этот пронзил меня как молния!.. Понятно, что в городе сотни «Яв», и не обязательно этой «Яве» принадлежать Толику, но еще понятнее, что совпадение это не случайно.

Чувствуя, что начинаю трястись мелкой дрожью, я продавился сквозь яблоньки назад и замер. На моей стороне прохожих не было, на той были, но их разговорчики и покашливания казались мне всего лишь маскировочными шумами, прячущими суть. И я ловил ее, ловил напряженно и боязливо.

И вдруг поймал два слова:

— Ну, Толик!..

Голос этот ослепил меня. Я прижался лбом к железобетонному фонарному столбу и, кажется, простонал. Боже мой!.. Все!.. Неужели так просто? Ужас!.. Где же ты была раньше, моя головушка?.. И с яростью накопившегося заряда из памяти моей вырвался зигзаг фактов, которые сразу все прояснили. Вот заснеженная Валя о школьном коридоре, а у подъезда Толик-Ява на фыркающем мотоцикле… Вот она, радостная, открывает мне дверь и тут же вянет — ждала другого… Вот она испугалась мотоциклетного треска, когда мы гуляли с ней за городом… Не позволяла провожать себя домой, чтобы случайно не столкнуться с тем!.. Не знакомила со своими друзьями, чтобы не разоблачиться!.. А прошлая суббота с кучей дел? Никаких дел не было, раскатывала с мил-дружком!.. Мало тебе, простофиля?.. А эти отточенные поцелуи, откуда они, с неба свалились? Вчера, наконец, сама призналась, что была на свидании!.. А слова Шулина? И этого мало?.. Тогда иди, несчастный, и смотри!

Я поднял голову.

Так же шли прохожие, так же дремал мотоцикл и так же шептались, наверно, Валя с Толик-Явой. Но крыльцо загораживал садик. И мне до боли захотелось увидеть их, этих голубков, чтобы уж не осталось ни атома сомнений. Крадучись, я двинулся вперед, незримый за яблонями. Беги отсюда, человекообразная обезьяна, говорил я себе, а сам шел, все выпрямляя и выпрямляя взгляд, пока не открылось крыльцо и двое в тени козырька. Было уже довольно сумрачно, но я бы и ночью разглядел их, как на блюдце, до того обострились мои глаза. Собственно, я видел лишь его. С двумя шлемами, один на голове, второй на локте, как корзина, он стоял спиной ко мне, уперев раскинутые руки в стену, и что-то говорил-говорил, пританцовывая, как цирковая лошадь. А Валя была за ним, как в ловушке, только голова ее на миг высверкивала то из-за одного его плеча, то из-за другого. Они или ездили куда-то или собирались ехать. Если ездили, значит, Валя, слава богу, не слышала моего эфира, а если собираются, то может быть, слышала. И уж не вместе ли они сидели у приемника, хихикая и обнимаясь под мое объяснение?..

Меня бросило в жар.

Толик-Ява вдруг быстро наклонился к Вале, над его плечами мелькнули ее руки, готовые сомкнуться на его шее, как она всегда делала, целуясь… Я отвернулся, зажал уши и побежал…

Заплакал я на бегу.

Спохватвшись, что навстречу идут люди и тревожно уступают мне дорогу, я свернул в какой-то пустынный переулок, потом еще куда-то, уткнулся в старый тополь лицом и зарыдал… Слезы лились долго. Я не подозревал, что в моем худом теле столько слез. Выплакавшись, я обессиленно сел на землю и прижался к тополю.

Ну, раз все, то все! И надо сделать так, чтобы ни капельки Валиного во мне не осталось, ни капельки!.. Ушвырнуть английский, бросить школу и уйти в попы, которых она боигся! Немедленно подружиться с Леной— эта не подведет, а целоваться я теперь умею и умею очень сильно просить! Или посвататься к Нэлке Ведьмановой, она делала какие-то такие намеки, два года похожу в женихах, а потом удочерю Анютку и — гуд бай, Валентина Петровна! А то подумаешь, цаца незаменимая нашлась, трясогузка! Ну, и трясись за спиной Толик-Явы!.. Все это и многое другое я молол с восторгом, а самому становилось грустнее и грустнее. Я с ужасом чувствовал, как жаль мне прощаться с Валей!.. Интересно все же, что она хотела мне сказать сегодня? Что обманывала меня? Тогда почему было не сказать вчера?.. Еще не сделала! Чего не сделала? Не обвенчалась с Толик-Явой, с эгим японцем?.. Дура!.. И нечего было подкатываться с поцелуями!.. Нижняя губа моя опять задрожала, я поднялся, нащупал в кармане плаща шоколадку, сгреб ее, шмякнул о тополь и пошел туда, где было светло и дзинькали трамваи.

Я хотел уехать на вокзал и потеряться там в людской сутолоке, но вспомнил, что Валя мечтала купить два бессрочных билета на поезд, и укатил в другую сторону. Через центр к мосту. На всем его километровом разлете не было ни души — одни машины, машины и машины, в которых заскафандренно мелькали бледные лица, словно мост этот был не земным и словно атмосфера тут была отравленной, и лишь я, выродок, мог дышать ею. Я опасливо глянул через чугунные перила. Внизу бездонно простиралась кромешная тьма, которая вдруг потянула, потянула меня в себя, будто вакуум. Я злорадно показал ей трижды кукиш. и только потом бездна расколдовалась и стала рекой: я услышал бурление воды у быков и увидел ее темную гладь в рябинках маслянистых бликов. Река тоже была пустынной — ни лодчонки, ни катера. Хоть бы льдина, как в тот день… Льдины плыли редкие, но крупные. Над ними кружили вороны, обследуя каждую, где замечался малейший налет мусора. Они садились на них, копались там, затем, всполошившись, как пассажиры, проморгавшие свою остановку, с карканьем срывались и летели обратно к мосту, который служил вроде бы вороньей заставой. Не зря это были именно вороны, и не зря они каркали — накаркали, гады!.. Что ж, будем считать, что я пришел сюда проститься с нашей прогулкой. Очищаться, так уж с истока!.. Пустой трамвайчик помчал меня назад.