Чтение онлайн

Присутствие (так называлась работа и прием посетителей в министерствах и прочих государственных учреждениях) начиналось в 10 часов утра и кончалась в 4 часа дня. Тут строго соблюдался шестичасовой рабочий день. У чиновников было много свободного времени. С 9 часов утра и с 4 часов дня можно было видеть на улицах города чиновников, идущих на службу и со службы. Жившие подальше от службы пользовались конкой, потом — трамваем. Чиновники побогаче пользовались извозчиками. Чиновники-вельможи — собственным выездом.

Петербург был городом чиновников[113].

Нижние чины (так назывались солдаты в царской армии) на улицах города встречались очень редко. В то время был строгий казарменный режим и увольнительные записки солдатам давали нечасто, больше по каким-нибудь уважительным причинам. На это были основания, особенно после 1905 года. Общение солдат с народом считалось начальством делом нежелательным, опасным.

Значительно чаще на центральных улицах города встречались юнкера военных училищ, учащиеся Морского корпуса, гардемарины, кадеты. Юнкера Николаевского кавалерийского училища[114] и пажи Пажеского корпуса[115] пешком никогда не ходили. Для их привилегированного положения ходить пешком считалось плохим тоном, они всегда пользовались извозчиком[116].

Что же касается офицеров, то их на центральных улицах было много, а на Невском — на каждом шагу. Ведь в Петербурге стояла вся царская гвардия и Балтийский флот (в Кронштадте). Военные дополняли блеск и без того нарядной толпы на Невском проспекте. Они фланировали по тротуару, они заполняли богатые магазины и лучшие кафе и рестораны, а по вечерам — театры. Свободного времени у этих людей было много, много было денег, да и положение заставляло их жить на широкую ногу. Встречались и генералы, и больше всего их было на Невском. Встретив генерала, нижние чины и юнкера шага за четыре становились во фронт, отдавали честь и глазами провожали генерала. Пропустив генерала мимо себя, они продолжали свой путь дальше. К счастью для нижних чинов и юнкеров генералы встречались не так уж часто. Люди эти, большей частью тучные, ходить пешком не любили, да к тому же многие из них имели собственные выезды.

У гвардейских офицеров была яркая форма, которая обращала на себя внимание прохожих. Однако для большего шика некоторые кавалерийские офицеры опускали шашку ниже колен, так что она волочилась по тротуару, создавая лязг металла о камень.

Наиболее скромная форма была у морских офицеров. Эти офицеры отличались подтянутостью, да и поведение их на улицах и в общественных местах было скромнее, чем у гвардейских офицеров, — всегда заносчивых и высокомерных.

Вино, карты и женщины заполняли жизнь многих офицеров. Большим бичом были карты.

Картежная игра переходила в страсть такого болезненного характера, когда уже все становилось нипочем, когда все ставилось на карту. Часто дело кончалось растратой казенных денег. Таких казнокрадов после суда выгоняли из гвардии. Люди не имели никаких знаний, никакой специальности. Куда идти? Что делать? Шли в полицию, куда их принимали на должность помощника пристава.

Была еще одна категория военных, о которой стоит упомянуть — это старые гренадеры, дежурившие у некоторых царских памятников. Первое, что привлекало внимание прохожих к такому гренадеру — это его почтенный возраст. Все они были глубокие старики с седою бородою и седыми усами. Некоторые из них начали свою службу еще в николаевскую эпоху. Дежурили они у памятников: Николаю I, Петру I, Александру III и у Александровской колонны. У места дежурства находилась полосатая будка (черная с белым). Караульный стоял у будки с ружьем у ноги, либо ходил вокруг памятника с ружьем на правом плече. Ружье — старинная однозарядная берданка. Время от времени происходила смена караула. Одет был гренадер в черную длинную шинель, высокую медвежью шапку и брюки навыпуск. Шинель была перекрещена белой портупеей, на которой висел черный лакированный подсумок.

Зимой на караульном были огромный тулуп и валенки. Этих гренадеров называли «золоторотцами» (Золотая рота)[117].

У некоторых дворцов (Зимнего, Аничкина) стояли парные часовые гвардейских полков. Такие же часовые стояли в фойе у царской ложи императорских театров.

Петербург был городом военных.

К полудню на улицах города и особенно в садах и скверах, при наличии хорошей погоды, появлялись женщины с детьми, начиная с грудных до школьного возраста. Среди этих женщин особенно выделялись мамки (кормилицы) с грудными детьми. Выделялись они своей традиционной одеждой. На них был свободный длинный сарафан ярких цветов. Мамки, служившие у богатых господ, были одеты в атласные сарафаны. На голове — кокошник с большим количеством цветных лент[118]. Женщины эти, имевшие своего ребенка, нанимались к богатым людям кормить еще чужого ребенка, что позволяло им крепкое здоровье. Даже по внешнему виду, своему сложению, дородности, румянцу можно было судить о полном здоровье этих женщин. Некоторые из них были просто писаные красавицы русского типа. Бережно держа ребенка на руках, они выступали плавно, ходили тихо, как бы чувствуя на себе взгляды окружающих, которые любовались ими, как живописными фигурами.

Обстановка жизни мамок отличалась от обстановки жизни женщин, которые обслуживали богатые дома. Стремясь создать наиболее благоприятные условия для ребенка, богатые родители проявляли исключительную заботу о кормилице — и в смысле питания, и в смысле ухода за ней. Ее окружали большим вниманием, делая ей в разные знаменательные дни подарки. Наконец оберегали ее душевный покой от всяких волнений и неприятностей. Многие кормилицы, ощущая на себе такое внимание и привыкая к ребенку, чувствовали себя как бы членами этой семьи и, когда приходило время, тяжело расставались с этим ребенком. Но связь с этой семьей поддерживалась еще многие, многие годы. Ее всегда принимали внимательно и одаривали подарками, оказывая также внимание ее ребенку.

Выходили на прогулку и дети с няньками[119]. Няньки были большей частью выходцы из деревни — деревенские девушки, которых сельская нужда гнала из деревни в город. Иногда они были так молоды, что и сами-то находились в ребячьем возрасте. Внешность этих девушек носила на себе отпечаток деревни и в туалете, и в обращении с людьми, и в манере говорить. Их речь изобиловала провинциальными выражениями, а по говору с ударением на некоторые гласные, например на о, нетрудно было догадаться, из какой губернии она происходит. В более состоятельных семьях эти няньки занимались только детьми. В бедных же семьях они выполняли все функции домашней прислуги:[120] и кухарки, и горничной и прачки.

По различному складывалась судьба этих девушек. Живя у хороших людей, они свыкались с этими семьями и жили годами, как бы становясь членами этой семьи. Но были и другие хозяева, которые, пользуясь беззащитностью девушки, за какой-нибудь мелкий проступок выгоняли ее из дома. Жаловаться было и некуда и некому. Судьба таких изгнанниц складывалась различно, одни шли на фабрики и заводы, другие вставали на скользкий путь в жизни.

Следующей категорией женщин, обслуживающих детей, были бонны. Бонны служили в зажиточных семьях. Они обслуживали детей более старшего, но дошкольного возраста или детей младших классов. В большинстве случаев это были немки и немки немолодые, вдовушки, оставшиеся без средств к существованию после смерти мужа. Жили они так же как и няньки, в семье, но на более лучшем положении. Бонны не только ухаживали за детьми, но и прививали им первые знания грамоты и немецкого языка. Вид у этих бонн был довольно старомодный, особенно, если возраст их заходил за сорок. Попадались, конечно, и молодые бонны, у которых все было в соответствии с возрастом.

И, наконец, последняя категория женщин с детьми — гувернантки. Они находились на особо привилегированном положении и жили в богатых семьях. Они имели отдельную комнату, столовались вместе с господами, принимали участие в жизни семьи. Их питомцами были уже дети школьного возраста.

Гувернантки прививали детям практические знания иностранных языков и помогали им готовить уроки. Широко были поставлены функции воспитательного характера. Таких гувернанток, сопровождавших детей, можно было видеть только в центральных районах города, на Невском, особенно в Летнем саду. Дети находились под неусыпным надзором гувернантки, которая стесняла их детскую потребность к свободе, потребность к резвости и шалости. Тут все должно было быть прилично, натянуто, на уровне хорошего воспитания и хорошего тона, в соответствии с высоким положением их родителей в обществе. Надо сказать, что и внешность этих гувернанток и по туалету, и по манере держаться мало чем отличалась от внешности своих господ. Да и по возрасту это были молодые особы и нередко воспитанницы институтов благородных девиц из обедневших дворян.

Но выходили на улицы Петербурга и другие женщины с детьми. Это были домашние хозяйки, жены низкооплачиваемых служащих, рабочих, ремесленников, которые и по своим скромным доходам, и по тесноте помещения не могли нанимать няньку. Такие женщины выходили на улицу не для прогулок с детьми, а по своим хозяйственным делам (на рынки, по магазинам), а ребят брали с собой, так как их не с кем было оставить дома. Тогда не было такой широкой сети детских учреждений, как теперь. Живя в таких районах, где не было ни садиков, ни скверов, дети не видели ни деревца, ни кустика, ни травки и проводили лето и зиму на дворе. Дети и на дворе находили повод для игры и для шалостей. Но двор ничего хорошего привить детям не мог. А погулять с ними было некому — матери и без прогулок едва хватало времени на домашние дела. Так и росли дети на дворе и на улице, входя в жизнь с задатками, которые не всегда были хорошими.