Чтение онлайн

Вот почему Боярский скрывал год своего рождения. Вот почему подменил и справку о рождении брата в личном деле Георгия Боярского в МГБ.

Именно обнаружения этой информации Боярский боялся всю свою, во всяком случае — первую жизнь.

И боялся справедливо. Ибо она означала, что он был сыном социально-чуждого, по классификации первых десятилетий советской власти, элемента. Чуждого и враждебного. Для такого «элемента» двери в светлое будущее революция открывать была не намерена — закрывала и двери высших учебных заведений. О какой-либо карьере в НКВД или МГБ — я и не говорю. В 1937 году подобной информации было вполне достаточно, чтобы быть арестованным и объявленным врагом народа. Боярский предпочел арестовывать других.

Вот вам и еще одна жертва Идеи, ставшая в результате палачом для сотен и сотен людей.

…Я все чаще начинаю думать о том, что Международный суд в Гааге должен был провести расследование преступлений, совершенных во имя или в результате воздействия Коммунистической Идеи. И осудить ее как Идею, провоцирующую геноцид, преступления против человечества, морали, личности. Осудить как Идею, калечащую сознание людей. Так, как это было сделано — пусть и частично — в отношении нацистской идеи в Нюрнберге…

А теперь, как и положено, — хэппи энд.

После серии очерков о подполковнике в газете Высшая Аттестационная Комиссия СССР лишила Боярского В. А. ученых степеней кандидата исторических и доктора технических наук. Государственный Комитет СССР по образованию на основании ходатайства Московского горного института (там тоже прошло бурное собрание) и Института проблем комплексного освоения недр АН СССР лишил его званий профессора и доцента. Президиум АН СССР — звания старшего научного сотрудника. Московская организация Союза журналистов СССР исключила Боярского из числа своих членов… Сколь бы ни льстила автору подобная реакция официальных ведомств, должна сказать, что все эти лишения и исключения были совершенно беззаконны. Никто диссертаций Боярского не изучал, текстов не сличал, расследований не проводил. Подполковник потерял свои степени исключительно на основании печально известного пункта 104 Положения о порядке присуждения степеней — «за поступки, несовместимые со званием советского ученого». {98}Пункта, по которому в прошлые времена можно было успешно бороться с инакомыслящими. Такого же свойства и остальные кары.»

Все опять повторилось, как и в оттепельные времена. Публика жаждала крови — пожалуйста. Примерно наказать одного, вышедшего уже в тираж кагебэшника — да, за милую душу, нате — возьмите. И на том уж — будьте счастливы.

И только Комитет государственной безопасности СССР лицо сохранил — как был Боярский подполковником, заслуженным работником органов и почетным чекистом — так и остался. Впрочем, нельзя сказать, чтобы ведомство и совсем не отреагировало — у Главной военной прокуратуры были неприятности. Однако, несмотря на это, Комитет включил своего человека в следственную группу ГВП, которая вновь — уже в третий раз — возбудила против Боярского уголовное дело. После нескольких месяцев поиска прокуратура предъявила подполковнику обвинение в совершении целого ряда преступлений, в том числе — «в убийстве, совершенном способом особо мучительным для убитой, с использованием ее беспомощного состояния».

Как это стало возможным? Нет, срока давности никто не отменял, геноцидом репрессии никто так и не назвал. Сам Боярский обратился с соответствующим заявлением в прокуратуру: потребовал судебного разбирательства. Нанял адвоката. Одного показалось мало — коллектив ветеранов V Армии, в составе которой, напомню, Боярский возглавлял «СМЕРШ», нанял и своего. Забавно: общественную защиту возглавил полковник КГБ в отставке Петренко, в прошлом подчиненный Боярского и… автор одного из доносов на него в связи с уголовщиной в Харбине… {100}

Я долго ломала себе голову над тем, почему Боярский на сей шаг таки пошел? Потом поняла. Во-первых — растерялся. Отовсюду сыпались на него сообщения о «лишении» и «исключении», думал этот селевой поток остановить — «не судим — не виновен». Справедливо. Во-вторых, полагал, что новое расследование окажется не более чем красивым жестом со стороны ГВП — кому захочется искать свидетелей пятидесятилетней давности? Нашли.

«Ты, Боярский, надеялся, что все умерли, но кое-кто жив, в частности я, Икаев Хасан», — буквально прокричал в видеокамеру один из них. Не ожидал Владимир Ананьевич, не ожидал…

Кстати, Виктор Шеин объяснял этим людям — часто уже глубоким старикам, детям расстрелянных и убитых в лагерях, что они могут, как потерпевшие, подать против Боярского гражданский иск — хотя бы ради возмещения материального ущерба. Никто, ни один из восьмидесяти свидетелей этого не сделал: «С этим негодяем еще судиться? Да и намыкаешься…» Что — правда: намыкались бы. Ибо, согласно советскому законодательству, в случае гражданского иска бремя доказательств лежит на истце. Но главное, конечно, — этилюди с этимведомством — с КГБ — более связываться не хотели.

Наконец, третья причина, почему Боярский «полез в петлю», — твердое убеждение в том, что петли — не будет, что его родной Комитет, которому верой и правдой служил всю свою жизнь, его не отдаст, не захочет открытого судебного разбирательства.

Тут ошибался: КГБ он был больше не нужен: стар, да и слишком засветился, зачем такой? Суда же все равно не будет: чтобы можно было передать уголовное дело советскому правосудию, подполковник должен подписать, выражаясь языком юристов, 201 статью — то есть поставить свое факсимиле на обвинительном заключении. Боярский, естественно, в ГВП не пришел, подпись не поставил — и не придет. Хотя лагерный срок ему и так не грозит: срок давности по-прежнему спасает.

Скажу сразу: при всем том, что я узнала о следователях НКВД-МГБ-КГБ, — и, поверьте, положительных эмоций они у меня не вызывают, — я против какого-либо изменения, ужесточения законодательства, дабы их можно было бы посадить. В нашей стране, где такая ожесточенность сердец и такая извечная жажда крови, — подобного делать категорически нельзя: сами же в этот же молох потом и попадем.

Да и поздно это. Дело сделано. Империя, именуемая Комитетом государственной безопасности СССР, создана.

Боярский был не один. Его судьба — отнюдь не исключительна. Тысячи сотрудников НКВД-МГБ, уходя в запас, или в действующий резерв, заселяли новые «квартиры». Получали места в первых отделах — отделах, осуществляющих контроль за контактами сотрудников режимных министерств, научно-исследовательских институтов с закрытой тематикой, различных «почтовых ящиков». Хват, например, проработал в Министерстве среднего машиностроения вплоть до 1975 года. Получали должности начальников отделов кадров (еще Сталин говорил: «Кадры решают все» — не ошибался), кресла заместителей по режиму и работе с иностранцами в различных университетах и вузах. Посты, призванные контролировать идеологическую правоверность творческих масс и армии: тот же генерал Ильин — в Союзе писателей, заместитель Абакумова, генерал Епишев, в качестве начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Занимали места управляющих делами горкомов, обкомов, совминов, должности в газетах и издательствах, кресла в милицейских управлениях и в прокуратурах.

Все то же самое было и в семидесятых-восьмидесятых, продолжается и сейчас.

«Офицеры КГБ, когда-либо служившие в органах и перешедшие на работу в другие организации, состоят в действующем резерве ведомства», — объяснял мне сотрудник Управления КГБ по N-ской области.

Но чекисты не просто успешно «обживали» (и обживают) новые «квартиры», не только привносили (и привносят) туда идеологию выпестовавшего их ведомства, но и продолжали (и продолжают) держать под страхом разоблачения старых информаторов и вербовать новых. Ведь не у одного Боярского был свой Агошков — у каждого из них были десятки таких — покрупнее, помельче. И у каждого — ученики и наследники.