Чтение онлайн

Охранникам прислали в подкрепление солдат с длинными винтовками за плечами. Мы и на солдат стали орать, а когда они взяли винтовки на изготовку, на отряд бросились несколько молодых парней. Остальные их поддержали. Мы добирались сюда из Туниса целых семь месяцев и просто не выдержали.

Ни один швейцарский солдат не открыл огонь, однако, когда мы пересекли станционные пути и толпой подбежали к зданию, навстречу нам вышли новые солдаты, а в воздухе вдруг завоняло слезоточивым газом. Одни шарахнулись в стороны, другие атаковали полицейский заслон, перед самым зданием завязалась серьезная драка. Было заметно, что полиция получила приказ не стрелять, поэтому мы осмелели, начали давить, группа молодых парней свалила полицейского, отобрала у него винтовку, кто-то выстрелил из нее в других полицейских, и тут все вдруг резко переменилось. Вспыхнула настоящая война, да только у наших была всего одна винтовка. Люди вокруг меня начали с воплями падать на землю. Кто-то крикнул: «А пули-то резиновые». Резиновые! Мы снова бросились в атаку, в суматохе группа наших проникла в здание. Внутри, по сравнению с тем, что творилось снаружи, было безопаснее всего. Да только к этому времени мы окончательно потеряли разум, у нас на глазах стреляли в наших людей, пусть и резиновыми пулями, поэтому мы избили всех, кого застали в здании. Кто-то нашел какую-то горючую жидкость и поджег большой приемный зал, и, хотя пожар получился не сильный, само здание не загорелось, дыма было хоть отбавляй – дым не такой едкий, как слезоточивый газ, но, возможно, вреднее для здоровья. Мы не соображали, что делаем, просто сходили с ума, не пропускали полицию в здание, одновременно пытаясь его поджечь, хотя сами находились внутри. Пожалуй, этот момент можно сравнить с атакой смертников. Никто из нас в тот момент ни о чем не задумывался. Я никогда не забуду это ощущение безоглядного бунта, безразличия, выживешь ли ты или погибнешь, желания причинить побольше ущерба любым способом. Главное – нанести урон, а там пусть убивают. Я жаждал, чтобы весь мир страдал, как страдали мы.

В конце концов осталось только лечь на бетонный пол, чтобы не дышать дымом. Большинство так и сделали, и нас вытащили поодиночке, стреножив, как овец перед закланием.

После допросов всех отправили во Францию. Мы воссоединились с семьями. Выяснилось, что во время бунта погибло шесть человек, среди них ни одного швейцарца. Здание почти не пострадало. Сохранилось только ощущение бунта. О, его я никогда не забуду. Когда теряешь последнюю надежду и страх, ты уже не совсем человек. Лучше или хуже – сказать трудно. Главное, что на целый час я перестал быть человеком.

К концу лета 2032 года ледяной покров Северного Ледовитого океана растаял полностью, на следующую зиму толщина морского льда не превысила даже метра, ветры и течения разломали покров на острова блинчатого льда, разделенные шугой или салом, даже внутренними «морями» шириной несколько километров. Когда наступила весна и пригрело солнце, зимняя шуга быстро растаяла, и летом круглосуточный солнечный свет проник в океан на большую глубину, значительно нагрев воду, отчего следующей зимой ледяной покров стал еще тоньше.

Адский замкнутый круг. Шапка полярного льда в Арктике, которая на момент первых замеров в пятидесятых годах прошлого века имела толщину десять метров, играла большую роль в альбедо Земли. Северным летом она отражала обратно в космос два-три процента солнечных лучей. Теперь же солнечное тепло поглощалось океаном и нагревало его. По не до конца понятным причинам среди всех мест на Земле нагревание быстрее всего происходило в Арктике и Антарктике. Процесс вызывал ускоренное таяние арктического пояса вечной мерзлоты в Сибири, на Аляске, в Канаде, Гренландии и Скандинавии, что, в свою очередь, высвобождало большие объемы углерода, а также метана – парникового газа, способного накапливать тепло в атмосфере в двадцать раз больше двуокиси углерода. Вечная мерзлота Арктики содержит больше метана, чем смог бы выработать весь рогатый скот планеты за шесть столетий. Эта гигантская отрыжка, если ее не подавить, наверняка безвозвратно столкнула бы Землю в режим джунглей, лишила бы ее ледяного покрова, что привело бы к повышению уровня мирового океана на 110 метров выше нынешнего, а глобальных температур – на 5–6 градусов Цельсия, если не выше, сделав огромные территории непригодными для обитания. Цивилизации наступил бы конец. Остатки человечества, возможно, приспособились бы к новой биосфере, однако после массового вымирания от него остались бы жалкие крохи.

В этой связи были предприняты усилия по наращиванию толщины арктического морского льда, чтобы он дольше держался летом.

Усилия были неуклюжи. Зима в Арктике все-таки темная и холодная, почти вся морская акватория забита шугой. Хороших очевидных методов уплотнения такого льда не придумано. Поэтому для начала испробовали и проанализировали несколько подходов. Один заключался в том, чтобы отправить автономные амфибийные средства к внешней кромке зимнего морского льда, как только он нарастет, и качать морскую воду из незамерзшей части океана по соседству, распыляя ее в воздухе, чтобы взвесь превращалась в ледяные кристаллы еще в воздухе и уплотняла внешний край ледяного покрова. В итоге летом под лучами солнца лед не таял бы так быстро.

В ограниченном масштабе метод работал, однако для качественного наращивания ледяного слоя требовались тысячи таких устройств, и каждое само выбрасывало в атмосферу определенное количество углерода. Тем не менее, невзирая на финансовые затраты, технические сложности и сжигание углеводородов, подход был признан полезным. Когда стало ясно, что денежные убытки от потери ледяного покрова будут выше расходов на их предотвращение, финансовые соображения перестали тормозить осуществление плана.

К этому времени повсюду в мире начали возникать заводы по изготовлению дирижаблей, некоторые из аэростатов были способны летать над Северным Ледовитым океаном зимой, получая питание от аккумуляторов, закачивать в цистерны воду из лунок, пробитых в самом тонком слое морского льда, и затем распылять ее на поверхности, где она замерзала, увеличивая толщину ледяного покрова. Как и в случае забора воды с плавучих платформ, процесс можно сравнить с попыткой высосать океан через соломинку. Жалкие потуги! Эффект – с гулькин нос! Черный несмешной юмор! Однако любое доброе дело должно с чего-то начаться. Кроме того, в случае неудачи вероятные последствия были настолько ужасны, что усилия, несмотря на их мизерность, были заведомо оправданны.

Третий метод представлял собой выброс на зимний лед массы небольших пластмассовых механизмов, снабженных солнечной панелью, буром, насосом и маленьким распылителем, позволяющими проделывать отверстия во льду, выкачивать воду и рассеивать ее в воздухе, чтобы она замерзала. Постепенно эти машинки сами собой зарывались в снег и отключались, дожидаясь весны и лета, – после таяния снега они снова появлялись на поверхности и принимались за работу, пока не вмерзали в лед следующей осенью до очередного повторения цикла. Тысячи, а за ними миллионы таких машин были разбросаны по всей Арктике. Выполни они свою работу как следует, то застряли бы в толще льда на века. Некоторые невесело шутили, что в таком случае они сами связали бы небольшое количество углерода.

Да, попытки были неуклюжи, крайне неуклюжи. Адски неуклюжи. Никакие начинания не давали по-настоящему хорошего эффекта. А значит…

Мне трудно об этом писать. Я родилась в Ливии – так мне говорили. Когда мой отец пропал – никто не знает, как и почему, – мать взяла меня и сестру на корабль, идущий в Европу. На борту были почти одни тунисцы. Мы добрались до Триеста, оттуда на поезде до Санкт-Галлена в Швейцарии, где очутились в очаге бунта. Это – первое, что я помню: множество людей, бегущих к зданию, все кричат. Глаза горят от слезоточивого газа. Мама пыталась укрыть нас под своим свитером, поэтому я мало чего видела, но веки все равно жгло. Женщина и две ее маленькие дочки выплакали все глаза.

Последующие дни я почти не помню. Швейцарцы заботились о нас лучше, чем матросы на корабле. Нас накормили, выделили кровати в большом общежитии, рядом были душевые и туалеты. Приятно чувствовать себя в чистоте, сухости и сытости. Мама наконец перестала плакать.

Потом нас отвели в какую-то комнату и представили группе людей, говоривших по-французски. Маме предложили место в приюте за околицей Винтертура, она с готовностью и благодарностью согласилась. Мне с сестрой было страшно опять переезжать на новое место, но мама сказала, что так будет лучше. Мы сели на поезд и помахали рукой убежищу в Санкт-Галлене, которое, честно говоря, было самым лучшим местом, где мы до тех пор жили. Ничего не поделаешь.

Приют под Винтертуром находился в прекрасном парке. В ясные дни вдали можно было увидеть Альпы. Мы не знали, что мир такой большой, и поначалу это меня пугало. Как найти свое место среди такой прорвы людей?

Джейк и несколько других помощников часто приходили к нам в приют. Джейк говорил на французском медленно, но чисто; по выражению его лица я сразу поняла, что он не такой, как остальные. Как будто повидал еще больше нашего. Мне постоянно хотелось его заверить, что с нами все хорошо.

Джейк преподавал английский и взрослым, и детям, по отдельности. Утром учил детей, после обеда и вечером – взрослых. Проводил с нами почти весь день, даже воскресенья. Сидел за обедом и ел вместе с нами. Иногда просто сидел за столом и водил глазами туда-сюда, словно пытался уследить за птицей или мыслью. Он, похоже, полюбил нас, и, как у всех спонсоров, у него появились свои любимчики, с кем он проводил больше времени, здоровался по имени, разговаривал о делах – сначала по-французски, потом по-английски.