Чтение онлайн

— Если ты не приложишь руку к тому, чтобы предзнаменования сбылись, — по-собачьи оскалился я, — ничего не будет! Как не было до сих пор, вопреки твоим постоянным пророчествам!!! И если сейчас что-то случится, ты не переубедишь меня, что это не твои козни!!! Я понимаю, что ты ненавидишь меня. Но подумай и о нашем царстве. Мне недоступны твои мысли, но сердце говорит: это не последняя беда, которую ты накличешь на Крит!

Пасифая отвернулась с таким видом, будто могла бы вернуть все упреки, но из жалости или презрения не делает этого.

— Если случится беда, ты пожалеешь об этом, Великая жрица. И тот, кто родится от тебя. Боги не оставят моих молитв без ответа, и пусть облик его несет печать противоестественного союза, что совершился ныне! Ведь ты же сошлась с Посейдоном, чтобы родить от него, не так ли?! — я чувствовал, что зря угрожаю, но слова, полные ненависти, срывались с моих губ.

Сколь ни горда была моя жена, но сейчас она поспешно прошептала заклинание от чужих проклятий и сплюнула себе в пазуху. За нерожденного младенца она боялась куда больше, чем за себя. Потом опустила голову с показной кротостью:

— Я делаю то, что велит мне Диктина. Я — покорна её воле, я — не более, чем челнок в руке божественной ткачихи, и ты тоже, мой богоравный и предерзостный супруг, до краев сердца своего исполненный гордыней!

— Хорошо. А я делаю то, что велит мне Зевс, — нельзя сказать, что я совладал с собой, но уже, по крайней мере, не кричал. — И зачем ты пришла сейчас?! Только не говори, что ради мира и согласия в семье. Тебе этого никогда не было нужно.

Она усмехнулась:

— Хорошо. Раз ты столь проницателен, венценосный, — скажу правду. Бык Посейдона выпущен на свободу. Я выпустила его. Так повелела мне Диктина, которой я служу верой и правдой, в наказание за то, что ты осквернил таинство и помешал Владыкам Крита, Посейдону и Бритомартис, утвердить свою бессмертную волю. Бык одержим богом, ноздри его извергают пламя и он уже в городе, злосчастный царь. Останови его, предерзостный мой супруг, со своим Зевсом, если сможешь!

Бык. (Кносс, долина Тефрина. Первый год восемнадцатого девятилетия правления царя Миноса, сына Зевса. Созвездие Овна)

Пасифая снова бросила мне вызов, и я без колебаний принял его. Так было с первой нашей встречи в священной роще. Я утверждал волю Зевса, Пасифая строила мне козни. Я всегда заставлял её склониться перед отцом моим, но каждая моя победа горчила от её яда.

Я спешно стал собираться. Растолкал Итти-Нергала и, торопливо объяснив ему, что случилось, поручил ему заботу о дворце, обязав в мое отсутствие слушаться царевну Ариадну, как меня. Решительно запретил ему и думать о том, чтобы сопровождать своего царя. Велел принести богатую жертву Зевсу. Пускаться в путь без помощи отца было безумием, а времени на совершение достойного жертвоприношения я не имел.

Из оружия я взял только меч, из припасов — тыквенную бутыль с водой. Погоня могла продлиться не один день, но в свое время Асклепий, сын Аполлона, обучил меня тайному искусству, как сделать тело свое нечувствительным к боли и усталости, а разум сохранить острым, несмотря на бессонные ночи. Его заклинания и заговоры нравились мне куда больше, чем волшебные снадобья моей матери. Она научила сыновей составлять их, но после испытаний в роще Бритомартис я ни разу не пользовался ее секретами. Просто боялся, что опять явится быкоголовое чудище.

При помощи размеренных вдохов, заклинаний, блестящего диска и особого танца я довольно быстро привел себя в надлежащее состояние. Тело мое стало невесомым. Совершив возлияние в честь отца, я воззвал к нему.

Передо мной возникло лицо Зевса. Он метнул в меня яростный взгляд, подобный молнии, и произнес:

— Нет моего дозволения на этот поединок!

И исчез.

"Значит, мне суждено умереть", — равнодушно, даже с каким-то облегчением, подумал я.

Приказ отца был понятен — погибнув в этом бою, я приносил себя в жертву Посейдону. Делал то, что только что сам запретил. Но я не видел иного пути. Мысль о страдающих по моей вине людях была невыносима. С тяжелым сердцем я покинул дворец.

Бык свирепствовал в городе. Пожары охватили все дома на главной улице, ведшей прямо ко дворцу. Горели высокие, в два этажа, здания. Пламя вырывалось из окон, пожирая внутреннее убранство и оставляя черные следы на стенах из песчаника. Огонь бушевал вокруг, осыпая меня искрами, но ни боли, ни запаха гари я уже не чувствовал и несся туда, где, как подсказывало мне сердце, находился мой враг. Его белопенную тушу я увидел издалека и, не раздумывая, кинулся на него с мечом.

Наверное, со стороны это выглядело безумием. Рядом с этой огнедышащей горой я выглядел, как мышь. По счастью, силу я унаследовал от своего божественного отца, но мало кто подозревал ее в столь тщедушном теле.

Посейдон, видимо, расценил меня все же как серьезного противника и посему, взревев и обдав напоследок разбегающихся в панике людей своим огненным дыханием, рванулся в сторону Амонисса. Я побежал за ним. Мне удалось не допустить его до гавани, полной критских и чужестранных кораблей, и погнать в сторону гор, окаймлявших равнину.

Боя бык не принимал. Но я разгадал его замысел: Посейдон ставил на свою неутомимость. Я, рано или поздно, должен был устать и, вдобавок ко всему, он знал о моем бешеном нраве. По крайней мере, бог морей пытался не только измотать меня, но и разозлить. Он бежал в долину реки Тефрин. Вряд ли на Крите есть место, более дорогое сердцу моему. Там, в годы юности, я был безмерно счастлив.

Когда Дивуносойо, сын Персефоны, похитил меня, мы целых два месяца прожили здесь, вдали от суеты столицы — двое влюбленных друг в друга юношей. Здесь на каждом шагу попадались дорогие мне места, которые без жалости осквернял и разрушал бык. И я подыгрывал ему, изображая изнеможение, бесясь, совершая ошибку за ошибкой. На десятый день он поверил, что его противник валится с ног от усталости и ничего не соображает после бессонных ночей. И наконец-то принял бой.

Боясь спугнуть Посейдона, я стоял, тяжело дыша, и пошатывался, как тростник на ветру, спрятав глаза за полуопущенными веками. Меч так и остался в ножнах — я собирался выхватить его в последний миг, чтобы Посейдон уже не успел остановиться, и всадить его в горло быка, а дальше — пусть даже он и сомнет меня своей тушей — что же, Посейдон получит двойную жертву, вот и все. Бессмертному-то мой удар вряд ли повредит, а вот зверь наверняка погибнет.

Бык отошел назад и, роя копытом землю, наклонив рога, приготовился к разбегу.

Молния, сверкнувшая в этот момент, была для меня такой же неожиданностью, как и для Посейдона. Я упал, не удержавшись на ногах, а бык, задрав хвост и обильно облегчившись со страху, понесся прочь. Разгневанный Зевс, явившийся передо мной, не дал мне подняться, свалив мощнейшей затрещиной.

— Не было моего дозволения на поединок! — ревел отец, наступая на меня, потрясая кулаками и топая ногами. — Отступник! Ползающий во прахе у ног моих!!!

Он был вне себя от ярости, но убивать меня явно не собирался. Я тоже вспылил — впервые за все эти дни — и, совершенно не помня себя, крикнул, воздев сжатые кулаки:

— Пусти, отец, я должен исполнить свое предназначение!!!

— Твое предназначение — служить мне, ослушник, — все еще громыхал, но уже подобно дальним раскатам, отец. Он был скор на гнев, но отходчив, и я почувствовал, что гроза миновала. — Избавление придет завтра, Минос.

И Зевс снова исчез.

Невероятная усталость навалилась на меня, оглушила, как удар меча по шлему — до темноты в глазах и разрывающей виски головной боли. Отец выбил меня из вызванного заклинаниями состояния, и я сразу ощутил боль и изнеможение. В горле запершило от гари, обожженную солнцем и горячим пеплом кожу засаднило, разбитые ноги болели невыносимо, хотелось пить. Висевшая на поясе тыквенная бутыль давно была пуста.