Чтение онлайн

"Смерть! Смерть!" Но зачем он решил умирать здесь?

Казаков спас, но ведь могло случиться иное: крышка футляра, когда он прыгнул, могла бы упасть, ноги его могли бы удариться о дверь, а тогда...

Федя слышал шум ночной тюремной тревоги: бегут надзиратели, помощник начальника тюрьмы, может быть, жандармы, сам ротмистр; они обступают его, вынутого из петли, разглядывают, приводят в чувство, говорят о нем...

Федя до скрипа сжал челюсти и, слабея, потерял нить мысли. Во сне он размахивал руками, вскрикивал, видел перед собою Казакова, чувствовал на себе его руку, слышал его шопот:

– Вот глупый, вот глупый...

От тепла его руки, от шопота муть рассеивалась. Федя старался не дышать и убеждал себя, что он не глупый, а скверный, что ему не место среди товарищей. Ну, как он мог позволить себе это в тюрьме? Ведь не всю жизнь будут держать его здесь. Освободят, он сможет доказать товарищам, что с ним случилась беда, они поймут его.

Он хватался за эти проблески и тотчас же гасил их:

"Зачем я морочу себе голову?" Ну, выслушают товарищи, возможно, поймут, но дьла не доверят ему, советоваться с ним, как советовались, не станут, при взгляде на него в них будут шевелиться мысли вот об этом: о случае с типографией, о Саше. А если они еще узнают, как он вешался, как плакал, у-у-у... Ну, кому, ну, на что он нужен такой?

Кто станет работать с таким? Сам он разве доверял бы такому?

Федя пальцами вжимал во впадины глаза, болью пригнетал боль, сдерживал дыхание и перекидывался мыслью к Казакову. Кто он? Вынул из петли, не позвал надзирателя. Разве подсаженный стал бы делать так? А его слова?

Разве враг нашел бы в себе такие слова?

XXIV

Смерть оставила на белках Феди красные рваные отметины. В сером свете утра они зияли пугающе, и Казаков сказал:

– Не выходите на оправку, а если кто придет, ложитесь лицом к стене.

Федя провел по лбу рукою и, заполняясь гулом крови, лег: ""3начит, люди могут догадаться, что я покушался на себя". Казаков обегал умыться, заварил чай и тепло сказал:

– Вам надо хорошенько поработать над собою и зарастить этот надлом. Он опасен в молодые годы...

Федя в испуге подумал, что Казаков хочет расспрашивать его, и отмахнулся:

– При чем тут года? И никакого надлома во мне негг.

Казаков подал ему кружку с чаем и раздумчиво заговорил:

– А мне кажется, что надлом есть. Нарастал он, должно быть, под влиянием, ну, горячности, что ли... Жизнь большая, а вы ее прикрыли каким-то пятнышком, какойто точкой. Есть детская игра в слепоту. Ребенок закрывает глаза, растопыривает руки и кричит, что ничего не видно, ничего нет. Так и вы. Жизнь огромна... Чем больше узнаешь ее, тем сильнее хочется вмешиваться в нее, толкать ее в шею, то есть изменять ее. Это-закон. Вы мало знаете жизнь, и как бы вы ни жили, что бы вы ни испытали, у вас не может быть оснований бежать из нее. Я уверен, что вы решились на это в ослеплении, в припадке...

Федя слушал и злился. Его злило то, что Казаков старается все объяснить летами, молодостью и-еще хужеглупостью молодости. Это особенно бесило Федю. И тон Казакова, мягкий, теплый, не нравился ему, - в голосе чтото дребезжало, и слова казались пустыми, случайными.

Феде представились парты школы, доска, стол и поп Диомид. Пальцы его в рыжеватых волосах, похмельпые глаза бродят по встрепанным головам школьников, язык растягивает слова заповедей и выводит из них правила поведения чуть ли не на все случаи жизни. Все у него просто, ясно, и от слов несет скукой и склеивает веки.

Опасение, что Казаков хитрит, обостряло слух, а когда почудилось, что тот вот-вот начнет спрашивать, что толкнуло его в петлю, Федя с горечью сказал:

– Будет вам, скучно! Не такой я дурак! Вы просто боитесь, как бы я еще раз не сделал этого. Успокойтесь: здесь для этого плохое место, и я жалею, что сглупял...

Казаков поднес к губам кружку и шепнул:

– На воле, значит, сделаете?

– А не все ли вам равно?

Казаков сердито поставил кружку, дернул себя за бороду и вскочил:

– А кто вам сказал, что мне все равно? Кто вам сказал, что нам с вами наплевать друг на друга? Все мерзости начинаются с этого: человек, дескать, человеку волк, а раз так, то орудуй, пакостничай, распоясывайся, не считаясь ни с чем, а когда тебя стошнит, застрелись, удавись-и точка. Это очень удобно. С этим удобством люди вон сколько прожили, а воз ни с места. Вы, кажется, взялись вместе с другими стронуть этот воз, да вместо этого стали вычеркивать себя... Вот тут-то и есть надлом, разлад, болезнь, если хотите...

Из коридора в замочную скважину впрыгнул ключ и повернулся. Казаков поднял руку, готовясь отказаться от прогулки, но надзиратель крикнул:

– Казаков, на допрос!

Федя как бы стряхнул с себя слова Казакова и стал рисовать себе то, что его ждет. На суде, - а что его, чулоч- - ниц и "дядю" будут судить, он был уверен, - на суде он заявит, что не признает себя виновным-и все. Он постарается рассказать товарищам, как попал в беду, - больше ему нечего делать. Затем он отбудет наказание, огвзбодится, а тогда... О, для смерти он найдет место лучше этой проклятой секретки. Он пойдет за город, в рощу, в лес...

Перед ним замелькали знакомые места, товарищи, котельный цех, кружки, прогулки с Сашей. К горлу подступила горечь. Чтобы заглушить ее и не расплакаться, он задержал взгляд на стене и сквозь серый слой извести увидел когда-то сделанные царапины. "Почему я раньше не замечал их?" удивился он и начал разбирать куски слов, слова. Местами проступали целые надписи:

"Ночью водили на допрос, запугивали, врали".

"Товарищи! не забывайте, что вы часть целого, а то загрызет тоска".

"Братья, здесь бывают переодетые в арестантское жандармы и сыщики. Берегитесь".

(В памяти Феди проплыло лицо усатого арестанта.)

"Здесь меня четыре раза били за песни".

"Завтра погонят в Сибирь. Прощайте!"

"Товарищи! заменяйте в себе любовь ненавистью. Довольно человечничать!"

"Светает, товарищ, работать вставай!"

Стены предостерегали, учили, пели, сочились болью, бешенством и тоскою когда-то томившихся здесь людей.

Где они? Живы ли? Может быть, их давит черный холод Сибири? Может быть, им видятся эти стены, и они думают:

"Кто в них? Выдержит ли?" Они пели под кулаками, выцарапывали завещания другим, а с ними и ему, Феде.

А что завещает он? Чем подкрепит он тех, кого посадят сюда после него? Словами о том, что он причинил урон их делу? Хороша поддержка!

Ему было стыдно, гадко, но желание написать на стене о том, что его душит, разрасталось. Он вабыл, что эти стены еще долго будут перед ним, достал из-под ведра спрятанный Казаковым осколок стекла, подошел к стене и растерялся: