Чтение онлайн

Я не удивился, когда в начале сдвоенного урока она объявила тему для сочинения, Стелла ведь заранее посоветовала мне прочитать Скотный двор; разочарованием были только ее холодность и деловитость, во взгляде не было ни капли выражения тайного сговора, она проигнорировала любой намек на то, что нас объединяло и принадлежало только нам двоим. Так, как она смотрела на других, она так же смотрела и на меня, даже когда стояла рядом с моей партой — ее тело было так близко, я мог притянуть его к себе, — но, казалось, ощущал неожиданную дистанцию между нами: что было, то было, и сейчас ты не можешь ссылаться на это.

Я был уверен, что написал свою контрольную работу на английском так, что Стелла будет довольна, мне доставило радость описать восстание домашних животных на ферме «Усадьба» мистера Джонса, которую они переименовали в Скотный двор. Зачинщику бунта, жирному толковому борову Наполеону, владевшему искусством блистательно уговаривать других, я выразил в осторожной форме свое уважение. Особого упоминания удостоились семь заповедей, которые учредили для себя животные, написав их белой краской большими буквами на черной просмоленной стене, — своего рода свод законов, я назвал его обязательными для всех живых существ. Некоторые из этих заповедей я отметил особо, например, самую первую: каждый, кто ходит на двух ногах, — враг. И еще седьмую заповедь: все животные равны.

Я был доволен своей работой и с нетерпением ждал, когда будут розданы тетради, ждал того часа, когда Стелла не преминет назвать причины, почему у кого-то стоит оценка «удовлетворительно», у кого-то «неудовлетворительно», а у кого-то даже «хорошо» — оценкой «очень хорошо» она до сих пор еще ни разу никого не одарила. Но она так и не появилась, пропустила несколько уроков, и никто не знал, что помешало ей вести занятия.

Хайнер Томсен знал, где ты живешь, каждый день он приходил из Шармюнде в Пастушью бухту, но он не был учеником нашего класса. Номер в отеле Стелла снимала всего на несколько дней в летние каникулы, я надеялся найти ее дома и, несмотря на некоторые колебания, все же решил сходить к ней. Мне необходимо было знать, что произошло, может, с ней что случилось, иногда даже возникало подозрение, что она не приходит в школу из-за меня.

На следующий день я отправился в Шармюнде, нашел ее улицу, ее дом, на садовой скамейке сидел старый человек, как после работы он держал в одной руке трубку, другой опирался на набалдашник трости. Когда я открыл садовую калитку, он поднял лицо, мясистое, плохо выбритое, и с улыбкой посмотрел на меня. «Иди сюда поближе, — сказал он, — подойди ко мне, или я должен обращаться к тебе на „вы“?» — «На „ты“ тоже сойдет, — сказал я, — я еще школьник». — «По тебе этого не скажешь», — сказал старый бортрадист и, посмотрев на меня испытующим взглядом, спросил: «Ее ученик? Моей дочери?» — «Фрау Петерсен моя учительница английского», — сказал я. Он остался доволен, у меня не было больше необходимости объяснять причину своего визита. Он крикнул: «Стелла» — и еще раз, повернувшись к открытой двери: «Стелла». Она вышла и, казалось, была не особо удивлена, увидев меня рядом с ее отцом, возможно, она видела меня, когда я еще только подходил к дому, и успела подготовиться к моменту встречи. Она сошла в сад в джинсах и водолазке и сказала: «Как я погляжу, у тебя гости, Dad [13] ». Ее пожатие руки означало не больше, чем деловое приветствие. Соблюдая формальность, она сказала: «Как мило, что вы зашли, Кристиан». Никакого отчуждения, никакого упрека и еще меньше скрытых знаков радости.

Ее отец попросился в дом, ему стало прохладно в саду, он нуждался в ее помощи, она решительно подняла его и потащила в дом. Обернувшись через ее плечо ко мне, он сказал: «Кости ноют, памятка прошлых лет».

Старый бортрадист попросил отвести его в его комнату, это было узкое помещение, в окно кивали головками летние цветы, перед окном стоял верстак, у стены старомодная софа, на ней лежал небрежно брошенный плед. Старик тяжело опустился в плетеное кресло, стоявшее перед верстаком, и тут же кивнул мне, приглашая сесть на табурет. «Кораблики в бутылках?» — спросил я и взял в руки одну бутылку, внутри которой была запечатлена сцена в порту — буксирное судно тянуло разноцветный судовой контейнер. «Свободное от работы время, — сказал он, — за этим занятием я провожу свое свободное время, иногда даже возникают трудности». Он показал на светлую бутылку, в ней уже находился парусник, три его мачты лежали плашмя на палубе. «Их еще надо поднять», — сказал он и добавил, кое-кто удивляется, как это трехмачтовое судно оказывается в бутылке. «А на самом деле все очень просто: сначала в бутылке размещают корпус судна, потом насаживают все надстройки или мачты вместе со снастью, а потом можно добавить и искусственные волны».

Пока он рассказывал о своем хобби, я прислушивался к шагам Стеллы в доме, слышал, как она разговаривала по телефону, гремела посудой в кухне и общалась с кем-то в дверях, то ли с посетителем, то ли с посыльным. Я даже засомневался, смогу ли я поговорить с ней наедине, но тут она вошла с подносом и поставила его на верстак: на подносе стояла большая кружка с надписью The Gardener [14] и бутылка рома Captain Morgan. Отец поймал ее руку, погладил и сказал: «Спасибо, дитя, — и добавил для меня, — ром облагораживает чай!» Она не позволила ему самому обслуживать себя, сама открыла бутылку и налила немного рома в чай, затем похлопала отца по плечу и сказала: «To your health, Dad, [15] и решительным голосом мне: — Для вас, Кристиан, то, что стоит рядом».

Покрытые бесцветным лаком книжные полки, светло-зеленый письменный стол с многими выдвижными ящиками, кожаный шезлонг, два плетеных кресла и на стене эта загадочная большая репродукция Королева обозревает свою страну. На письменном столе, рядом со стопкой тетрадей, стояла кружка для чая с надписью The Friend. [16] Я не был в восторге от твоей комнаты, Стелла, она показалась мне знакомой, во всяком случае, у меня не возникло ощущения, что я оказался на чужой территории. Оставшись с ней наедине, я обнял и поцеловал ее или, вернее. попытался ее поцеловать, но она отклонилась и оказала сопротивление. «Не здесь, Кристиан, пожалуйста, не здесь!» И тогда, когда я подсунул свои руки под ее водолазку, я почувствовал сопротивление с ее стороны, и она повторила: «Не здесь, Кристиан, пожалуйста!» Я сел, уставился на кружку на столе, громко прочитал надпись: The Friendи показал вопрошающим жестом на себя. Стелла не ответила, не подтвердила мое предположение, вместо этого она спросила: «Зачем ты пришел?» Я растерялся, не знал, что ответить, но потом сказал: «Мне надо было тебя увидеть, и, кроме того, я хотел тебе кое-что предложить». С выражением снисходительности и усталости Стелла попросила меня проявить тактичность — по отношению к ней и другим, она спросила меня, не задумывался ли я над тем, каковы будут наши дальнейшие отношения: «Понимаешь ли ты, что это означает для меня, да и для тебя тоже?» — «Я не мог больше выдержать, — сказал я. — Чтобы увидеть тебя хотя бы на миг, я даже сидел и ждал тебя возле учительской». — «Хорошо, — сказала она, — а что потом, Кристиан, или задай себе вопрос: Что теперь?» Ты дала мне понять, что уже все продумала, взвесила и предопределила, что нас ожидает. Что теперь, так спрашивает тот, кто не уверен, может, подавлен или беспомощен. Неожиданно она сказала: «Может, мне перевестись в другую школу? Это как-то облегчит наше положение». — «Тогда я тоже перейду». — «Ах, Кристиан». Она покачала головой, голос ее звучал снисходительно, казалось, она испытывает только сожаление по поводу моего заявления. «Ах, Кристиан».

Стопка тетрадей на ее столе не давала мне покоя, я все время поглядывал на нее, там лежало и мое сочинение, которое она наверняка прочитала и поставила оценку. Думая об этом, я не решался коснуться Стеллы или спросить о ее мнении.

Ее отец неожиданно очень робко позвал ее: «Стелла» и потом еще раз, уже просительно: «Стелла», и она, положив сигарету, которую собиралась закурить, на пепельницу, оставила меня одного. По-видимому, старик озяб возле своего верстака, он попросил домашнюю куртку, потом они немного пошептались вдвоем, и я понял, что речь шла о моем визите. Моя тетрадь не лежала сверху, но даже если это и было бы так, я не посмел бы притронуться к ней. Но позади тетрадей на ее столе стояла фотография, в рамке, на ней был изображен атлетического сложения мужчина, блондин, с вызовом смотревший в камеру, свернутым в трубочку журналом он грозил фотографу. По краю фотографии я прочитал: «Stella with love, Colin». [17]

Не сразу, я не хотел спрашивать ее сразу, кто был этот Колин и что ее с ним связывало. Я попробовал определить его возраст, он был не на много старше меня. Я взял с пепельницы сигарету и закурил ее, я рассматривал картину «Королева обозревает свою страну», произведение английского художника, Аттенборо, [18] так я думал. Страна королевы была окутана сумерками, ни дорог, ни улиц, по отражению в воде угадывались дома, сгорбленные и недоступные.

Твоя улыбка, Стелла, когда ты вернулась, тут же заметив, что я курю твою сигарету. Движением руки ты дала мне понять, чтобы я оставался сидеть, здесь ведь другая территория, мы не в классе, здесь не обязательно вставать, когда я вхожу. «Ему уже лучше, — сказала она, — с сегодняшнего дня мой отец чувствует себя лучше».

Она сделала несколько шагов, остановилась возле своего письменного стола и положила руку на тетрадки. Я все еще не решался спросить, что она думает о моем сочинении. Она сама, так я думал, должна была найти подходящий момент. Чем дольше она колебалась, тем яснее мне становилось, что ничего хорошего меня не ждет. Когда она хотела похвалить, она никогда с этим не медлила, всегда с этого начинала, когда приносила тетради и обсуждала наши работы, объясняя свои оценки. Я ждал, что она сядет рядом со мной, но она этого не сделала, она подошла к окну, словно там что-то искала, может, совета, может, озарения. Через какое-то время я увидел, как изменилось выражение ее лица, и с некоторым налетом легкой печали, не снисходительности, она сказала: «То, что я сейчас сделаю, Кристиан, я еще никогда не делала, ты можешь назвать это конспирацией, да, когда я думаю, что нас связывает, то по отношению к школе это конспирация. То, что я хочу сказать тебе сейчас, я должна была бы сказать в классе». Пока она говорила, я думал о номере в отеле У моря, о подушке, одной на двоих, я испытывал непонятный страх, непонятную, неопределенную боль, но, правда, совсем недолго, потому что после того, как она закурила другую сигарету, она снова начала мерить комнату шагами.

То, что ты говорила, Стелла, сначала, казалось, не относилось ко мне одному, ты словно хотела выразить нечто принципиальное, что могло касаться и всех остальных: « Скотный двор— это прикладная притча, применимая к жизни, здесь одно выражается через другое, за тем, что мы поверхностно узнаем, скрывается сокрушительная правда, ее можно назвать нищетой революции». Она остановилась перед книжной полкой и продолжала говорить, глядя в полку: «Для животных главным необязательно являются классические революционные требования — больше хлеба, больше свободы и мира — их цель покончить с господством человека, ограниченная, конкретная цель, которой они добиваются. Но только при основании новой цивилизации начинается нищета. Начинается образование классов и стремление отдельных особей к власти».