Чтение онлайн

Другое дело, если бы авторы поставили вопрос и дали бы на него ответ: насколько геостратегический (= силовой) подход отражает реальности современного мира в условиях интернационализации мировой экономики. Другими словами, какая из мировых тенденций — связанная с геостратегией или геоэкономикой — окажется доминирующей в определении структуры мировой системы? Такой вопрос даже не ставился.

Но остро поставлен вопрос об идеологии. Пишут: «Вместо того чтобы думать, как добиться экономического роста и невыпадения из мировой экономики, мы до сих пор спорим вокруг идеологии или теоретических моделей развития — либеральной или этатической» (с. 80). Спорить об идеологии им действительно незачем, поскольку они представляют «политический класс страны», а страна у нас (понятно, что речь идет о государстве) типично капиталистическая по существу, российская по форме. Но о моделях развития спорят даже в капиталистических обществах. Господа же эксперты должны знать, что существуют различные модели выведения государств из кризиса. Попробовали либеральную модель в России — полстраны нет. Новые руководители, судя по всему, попытаются «диалектически» соединить либерализм с государственностью (или, по терминологии забугорников, этатизмом). Исход, правда, заранее известен. Значит, заранее же надо обдумать другие модели. И «выпадает» Россия из «постиндустриального развития» именно потому, что никак не определится с идеологией (о чем как раз пишет группа С. Благоволина).

Единственно, с чем можно согласиться с авторами, так это в бесплодных дискуссиях относительно «великой» России. В этой связи они справедливо критикуют концепцию многополярности, которая предполагает восстановление «полюсного» статуса России (как одного из полюсов), на что у Москвы нет ни сил, ни финансов, ни экономических ресурсов (с. 90–91).

В целом же видение международных отношений XXI века построено на представлениях, не отражающих реальный ход вещей в мире. Авторы стали жертвами терминов («глобализация», «посткапитализм» и т. д.), содержание которых они просто не понимают. Совершенно очевидно, ни один из них не держал в руке книг по теории международных отношений.

Они предпочитают «здравый смысл», на базе которого Гегель рекомендовал разговаривать со своими женами на кухне. Это сказалось и на их предложениях по внешней политике России для «Президента — 2000».

Эти предложения они красиво назвали концепцией «избирательной вовлеченности». Термин придумали не они: содрали, как всегда, у американцев. Точнее, у одной из групп американских международников и политиков, считающих, что нечего распространять американскую длань на весь мир без разбору, а надо выбирать только те зоны и страны, взаимодействие с которыми принесет наибольшую выгоду для США. Такой подход поначалу назывался «selective involment», а сейчас «selective engagement», что в переводе звучит одинаково — «выборочная вовлеченность». Ее сторонниками являются Дж. Шлессинджер, У. Мэйнос, Б. Брэйдли, Дж. Бэйкер и др.109.

Несмотря на плагиат, предложенный подход действительно можно считать наиболее рациональным вариантом для внешней политики России, если бы в нем столь же рационально были бы обозначены направления и приоритеты. Однако так не получилось. Судите сами.

Концепция начинается с фиксации принципов (их девять), многие из которых «принципами» не являются, а представляют собой задачи внешней политики и рекомендации, что надо делать. Например, первым принципом называется рекомендация «принятия курса на очень жесткое отстаивание только действительно жизненно важных интересов России» (с. 92). Проблема возникает с интерпретацией «жизненно важных интересов России». Но, допустим, все согласились с перечнем этих интересов, и они реализованы, и, следовательно, они сняты с повестки дня. Но принципы — это базовые постулаты, которые определяют всю систему внешнеполитической деятельности страны. Например, одним из внешнеполитических принципов Японии является ее декларация, что она никогда не станет военной державой (что зафиксировано даже в конституции). Или ею же постулированные три безъядерных принципа. В России в качестве внешнеполитического принципа может быть декларация, что Россия не стремится стать сверхдержавой. А авторы в качестве принципа выдают еще и такой перл: «Необходимо возвращать российской внешней политике системный и научный характер» (принцип девятый, с. 93). Это не принцип, а благое пожелание, которое, кстати, сами авторы не в состоянии выполнить. Среди принципов (седьмой), который, конечно, не принцип, фигурирует и такой: «Внешняя политика должна служить задаче привлечения иностранных инвестиций в Россию. Без них страна не поднимется» (там же).

Если страна не поднимется без иностранных инвестиций, то грош цена такой стране. Ей и не надо подниматься. Эта рекомендация означает абсолютное неверие в способность «политического класса страны» управлять этой страной.

Во внешнеполитическую концепцию втиснута масса вещей, которая относится к внутренней политике (надо сделать то-то, интенсифицировать то-то, ускорить то-то, например военную реформу), что превращает внешнеполитический документ в рассуждения обо всем.

Предложение о том, что надо «начать претворять в жизнь комплексную стратегию интеграции России в мировое хозяйство (выделено авторами)» (с. 96), во-первых, противоречит сути концепции «избирательной вовлеченности», во-вторых, нереалистично по существу, поскольку нечем «интегрироваться», а в-третьих, мирового хозяйства как целостности просто не существует. В этой же связи любопытна рекомендация по разработке программы «постепенного свертывания тех отраслей, которые оказываются неспособными конкурировать с импортной продукцией» (с. 97). Если всерьез взяться за осуществление такой рекомендации, нам пришлось бы «свернуть», как минимум, половину нашей производственной экономики на радость нашим благодетелям из зоны «золотого миллиарда». Прав был один мой американский знакомый, говоривший, что русским даже веревки не надо давать: они сами ее найдут и себя же на ней повесят.

На самом деле концепция «избирательной вовлеченности» таковой не является, если не считать отсутствие упоминания Африки и Латинской Америки как объектов внешней политики России. Она столь же всеохватна, столь же нерациональна и столь же затратна, как и ныне реализуемая политика на международной арене. Фактически она ничем не отличается от предложений группы С. Благоволина, предлагающей в конечном счете «лечь» под Запад. В принципе Россия и так лежит. Только не все от этого испытывают удовольствие.

Авторы пишут: «Одна из главных внутренних проблем России с точки зрения отношений с внешним миром — незавершенность процесса осознания места страны в мире и неадекватность представлений об этом мире» (с. 79). Я полностью согласен с содержанием этой фразы. Она на все сто процентов применима не только к авторам сборника, но и ко всему «политическому классу» современной России. Выше себя, видимо, не прыгнешь.

Идеи евразийства в настоящее время раскручиваются с двух противоположных позиций. Со стороны некоторых американских международников, и прежде всего Зб. Бжезинского, она подвергается атаке как некая концепция, противоречащая национальным интересам США. С российской стороны, напротив, ее отстаивает группа ученых и политиков, которая усматривает в ней своего рода новую идеологию, способную объединить Россию и заодно спасти весь мир. Причем если в США идеи евразийства мало кого волнуют (за исключением ее противников), то в России она вызывает ожесточенные дискуссии, представленные, например, в сборнике Горбачев-Фонда, который вел исследовательский проект «Загадки Евразии: Россия в формирующейся глобальной системе»110.

Сама по себе тема не нова. Ее истоки лежат в спорах между славянофилами и западниками на протяжении всего XIX века, особенно его второй половины. Затем они перешли в ожесточенные дебаты в 20-х годах XX века, которые вели такие крупные личности, как Н. С. Трубецкой, В. Ф. Эрн, Н. Бердяев, Г. Флоровский и др. Ныне через евразийство вновь поднимается тема, как стало модно говорить, «идентификации» России, т. е. самоопределения страны в мире.

Специфика нынешних споров заключается в том, что евразийство привязали к геополитике, которая, дескать, придает проблеме научный характер.

На самом же деле все эти дискуссии, в которые вовлечена политическая элита справа и слева, отражают борьбу за власть в правящей среде в рамках существующей политико-экономической системы. Формально сторонники евразийства как бы отстаивают самобытность России, ее цивилизационную различимость от Запада и противостояние Западу. Противники идеи, наоборот, настаивают на существовании универсальных западных ценностей, которые необходимо усвоить России, чтобы не сойти с рельсов мировой цивилизации.

За этими культурологическими терминами скрываются простые экономические вещи. Евразийцы отражают интересы национальной буржуазии России, которая не хочет делиться плодами эксплуатации своих граждан с Западом. Антиевразийцы, т. е. западники, идеологически служат той части российского бизнеса, которая тесно связана с западным капиталом и в сотрудничестве с которым они столь же эффективно обедняют российское население. Вот и все! Остальное — идеологическая лапша, которой кормят неграмотное население под маркой заботы о его интересах. И, естественно, кормятся сами. Достаточно внимательно проанализировать связи идеологов того или иного направления с их «спонсорами». На поверхности же все эти споры выглядят довольно «научно». Рассмотрим теперь цену их научности.