Чтение онлайн

Из северного входа выбежал кассир и подал Инспектору манежа листок бумаги.

— Да-амы-ы-ы и господа! Великий Камера хотел бы обратиться к Большой Арене!

Когда кассиры засновали среди делегатов, Дисус повернулся к Алленби:

— Хочешь уйти?

Алленби покачал головой:

— Даже когда дети играют во время пожара, они имеют право на игру. Я останусь.

Когда старший кассир с учеником вынырнули из темноты северного входа, Алленби заметил, что со стороны входа для зрителей появились Хэмфрис с двумя референтами и заняли места в нижнем ряду. Тишину Арены нарушило знакомое "скрип, скрип!", потом смех. Смех звучал по-другому: почти горько.

Маска, появившаяся на свет, по-прежнему представляла лицо мальчишки, но на этот раз грустное. В больших голубых глазах стояли студенистые слезы, уголки рта опущены вниз. Раздались аплодисменты, и на Арене появился Камера в одеянии полуфокусника-полурассказчика и с фальшивыми ногами за спиной. Он поднял руки, требуя тишины.

— Я обращаюсь к вам как Алленби Неприкаянный. Но я не был бы неприкаянным, если бы какой-нибудь город принял меня. — Он протянул руки к трибунам. "Скрип, скрип!" — Неужели ни один город не примет меня?

Посреди смеха отчетливо прозвучало несколько "нет". Камера опустил руки, ссутулился и повесил голову.

— Раз ни один город не принимает меня, то и я не связан ни с одним городом. — Двойные ручейки слез буквально забили из глаз маски, потом перестали. Камера поднял руку и выпрямился. — Погодите! Я по крайней мере фокусник…

— Нет! — Все обернулись: из рядов делегации Тарзака поднялся Фикс. Ты не фокусник, Алленби. Ты не прошел ученичества и к тому же носишь черное, как рассказчик. Фокусники ничем не обязаны тебе! — Фикс сел под аплодисменты.

Камера повернулся и побежал к делегации Сины. "Скрип, скрип, скрип!"

— Бустит, я был твоим учеником. Я рассказчик?

Бустит встал и покачал головой:

— Нет, Алленби. Ты отказался от мантии рассказчика, захотел выдавать себя за фокусника. Рассказчики ничем не обязаны тебе.

Охваченный притворной паникой Камера побежал. "Скрип, скрип!" И остановился перед Хэмфрисом.

— Но я по крайней мере посол?

Хэмфрис встал и нервно посмотрел на гротескное изображение Алленби, обращающееся к нему.

— Я думал… — Он указал на Алленби на трибуне, потом повернулся к Камере. — Эшли Алленби был смещен с должности посла на Момусе. Кроме того, вы… э-э… он исключен из дипломатического корпуса Девятого Квадранта. Он больше не может претендовать ни на какие полномочия.

Из маски Камеры снова забили слезы, промочив мундир Хэмфриса. Он обернулся к делегатам. "Скрип, скрип!"

— Так значит, мне ничего не осталось! Ничего! — Слезы забили фонтаном, потом перестали. — Ничего, кроме как быть представителем Момуса в Девятом Квадранте. — Трибуны затихли. — Ставлю на голосование. Стать ли мне Великим Алленби, Государственником Момуса, чтобы вести дела с Девятым Квадрантом от имени Момуса?

Алленби тихонько захихикал, потом заметил, как на него пялится сбитый с толку Хэмфрис. Алленби ткнул пальцем в Хэмфриса и засмеялся. Волна смеха пробежала по зрительскому сектору и охватила всю Арену. Делегаты, встав, скандировали: "ДА! ДА!" Камера снял маску и поклонился Алленби, но жест пропал даром. Алленби, Великий Государственник Момуса, свалился с сиденья.

[4]

От холмов, окружающих Мийру, по изрытой колеями дороге в Поре двигалась четверка лошадей. Две пары белых жеребцов шествовали ровным шагом, согласно встряхивая головами. Юноша в коричневой куртке, сидевший подбоченившись на левом коне первой пары, сердито повернулся к старику, оседлавшему левого коня второй пары. Одна рука старика лежала на бедре; в другой он держал пару грубых костылей.

— Ладно, отец, продавать мы их не будем. Но можно ведь отдать их в аренду лесорубу Даввику…

— Молчи! Хватит об этом!

Юноша отвернулся, надувшись еще больше.

Слева от дороги начиналась пустыня. Заметив уходящие в низину отпечатки копыт, юноша слегка прижал левое колено к плечу коня, и передняя пара коней повернула налево; вторая пара последовала за ними. Юноша обернулся и посмотрел на горы, густо заросшие большими деревьями. Даввик платил бы за коней по четыреста мовиллов в день.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Джеда, — крикнул старик. — Ты хотел бы сделать из них ломовиков. Пока я жив, этого не будет, Джеда. Ни за что.

— Отец…

— Придержи язык!

Юноша пожал плечами. Когда они достигли твердого песка, он сжал колени, и передняя пара коней остановилась.

— Я видел, как они двигаются, — сказал старик. — Оба раза я видел, как твои колени двигаются.

— Что с того, отец? — Юноша раскинул руки, словно обнимая пустыню и безлюдные холмы. — Где зрители?

— Никакие зрители не станут смотреть на подобную неуклюжесть. — Старик перекинул правую ногу через спину коня. — Помоги мне спуститься.

— Да, отец. — Юноша легко соскользнул на песок и подошел к левому боку отцовского коня. Он обхватил старика, и тот, прислонив костыли к коню, положил обе руки на плечи сыну и соскользнул вниз. Опираясь на костыли, старик встал на твердый песок.

— Где корда?

Юноша размотал веревку на поясе и подал старику конец. Туго натянув корду длиной шесть с половиной метров, Джеда обошел старика по кругу, приволакивая ногу каждые несколько шагов. Закончив круг, он вернулся в центр, сматывая веревку.

— С чего начнем, отец?

— Выездка. Тебе надо отрабатывать движения.

Старик заковылял за пределы круга, обернулся и посмотрел на Джеду. Четыре жеребца выстроились в ряд и замерли. Началась работа: курбеты, крупады, кабриоли, лансады, пассажи, пиаффе, шанжэ, испанский шаг, пируэты. Старик наблюдал за юношей вблизи, но не смог заметить ни одного знака, который юноша подавал коням, когда те совершенно синхронно гарцевали, кружились, маршировали и поднимались на дыбы. Ему не нужны тренировки, подумал старик; ему нужны только зрители. Он хорош. Лучше, чем был сам старик в молодости.