Чтение онлайн

— Я же сказала, в некотором смысле. Это же ясно. Я люблю его не так, как люблю тебя. Я испытываю к нему чувство, в котором мне не стыдно признаваться, оно не должно тебя оскорблять. Разве я бы стала в противном случае признаваться в этом при тебе?

Если темная, коварная сила кружила по комнате, наблюдая за происходящим, то добрый ангел кричал Ирине что есть сил: «ЗАМОЛЧИ!» Худшее, что она могла сейчас сделать, — начать оправдываться. Подбрасывать поленья в огонь. Добавлять новые слова. Но, кроме всего прочего, Ирина была еще и воспитанным человеком, а они с Рэмси вели диалог, поэтому невежливо не ответить собеседнику, хотя она и понимала, что каждый раз, когда открывает рот, дыхание учащается и что этот самый рот сейчас лучше заклеить липкой лентой.

Рэмси уже завелся.

— Почему же ты не подумала, как унизительно было это слушать твоему мужу? Перед лицом твоей матери! Которую я вижу первый раз в жизни!

— Не понимаю, что страшного в моих словах, ведь это чувство вполне невинное, доброе и безопасное для тебя. Я прожила с Лоренсом почти десять лет. Ты ведь не думаешь, что я не испытываю к нему вообще ничего. Допустим, не дай бог, конечно, мы с тобой расстанемся, тебе ведь будет неприятно, если я не буду ничего к тебе чувствовать? Абсолютно ничего?

— Ну вот, видишь? Мы говорим всего пять минут, а ты уже готова со мной развестись!

— Я ничего не говорила о разводе, просто предположила…

— Мне пришлось не только сидеть и слушать признания моей жены о любви к другому! Стоило мне взять кусочек шашлыка, как она посмотрела так, словно сейчас грохнется в обморок, — не первый раз, между прочим, — и воскликнула, какой он «прекрасный человек», о котором она не желает слышать «ничего плохого».

Это длилось не один час. В то время как Ирина старалась не выходить за рамки хриплого шепота, Рэмси произнес тихо лишь первые два предложения, давая тем самым Раисе — чья комната была напротив через коридор — возможность наслаждаться спектаклем, который балерина, восхищавшаяся Чайковским, непременно бы оценила. Впрочем, трудно сказать, смогла ли она оценить его в два, три и четыре часа ночи.

— Прошу тебя, говори тише! — молила Ирина, закашлявшись от надрывающего горло тихого крика. — Она слышит каждое сказанное тобой слово! Как, по-твоему, я буду потом выглядеть в ее глазах? Как мы будем выглядеть?

Но просьбы Ирины лишь распаляли Рэмси, и он перешел на крик:

— Какое тебе дело, что подумает эта сушеная мумия? Тебя больше ничего не интересует, только соблюдение приличий? Какая разница, что думает твоя мать, когда речь идет о моей жизни и смерти!

За окном уже серело, а бутылка «Хеннесси» была почти пуста. Ирина не выдержала и упала на кровать, повернувшись к Рэмси спиной. Возможно, комнату уже освещали первые солнечные лучи, но перед глазами у нее было темно, ее уже не волновало, слышит ли мать ее рыдания.

— Ты мне обещал, — повторяла она, прежде чем провалиться в глубокий сон. — Ты же мне обещал.

Когда Ирина все же заставила себя спуститься вниз после двух часов сна, она увидела мать, с самодовольным видом трущую совершенно чистую столешницу.

— Доброе утро, милая! — радостно воскликнула она. — С Рождеством тебя!

— Да, и тебя с Рождеством, — с трудом проговорила Ирина. Господи, восторг может быть со стороны Раисы очередной формой нападения.

— Хорошо спать? — Ее английский многое объяснял.

Взирая на мир сквозь щели опухших век, Ирина случайно встретилась с матерью взглядом:

— Не очень.

Они были так близки к тому, чтобы перейти к вопросу о скандальном разговоре, который, видимо, не дал Раисе смокнуть глаз; она уже убрала все в кухне, а белый с синим ковер в гостиной был вычищен пылесосом, шум которого, вероятно, помогал ей заглушить крики Рэмси. Впрочем, все, что произошло между ними этой ночью, было написано на опухшем и бледном лице Ирины. С глаз не сходила краснота, и она решила выпить кофе, чтобы помочь лицу приобрести привычные черты. Лоб сжало тугим обручем, пульсирующая боль давила на виски. У нее было похмелье, но особого рода. Почти весь коньяк вчера выпил Рэмси, но Ирина давно установила, что после выпитого состояние на следующее утро гораздо лучше, чем после слез. Воспаленные глаза невыносимо щипало, мышцы затекли за ночь, а во рту сохранился устойчивый отвратительный привкус.

Однако сбежавший вниз Рэмси выглядел удивительно бодрым. Для Ирины до сих пор оставалось загадкой, как он может уничтожить половину бутылки коньяку и демонстрировать свежесть выспавшегося человека. Может, дело в особенном метаболизме, помогавшем перерабатывать сорокаградусный алкоголь, — качество, которое он удачно скрывал, сделав снукер.

Во время их краткого двухчасового сна Рэмси стянул с нее одежду, чтобы она проснулась обнаженной в объятиях красивого, теплого, ласкового мужчины, напомнивших ей о том, что если бы им пришло в голову заняться этим вчера вместо пустой болтовни, то сегодня они бы проснулись отдохнувшими и готовыми к празднованию Рождества. Когда он опустился на стул рядом с ней, окинул взором серо-синих глаз и крепко поцеловал в губы, она ощутила внезапную благодарность, хотя и была смущена непристойностью его поведения. Быть благодарной мужчине, заставившему ее плакать, за то, что он не повторяет попытки, было о многом говорящим синдромом, который Лоренс подвергал осуждению, упоминая об отношениях ИРА с ее крестным отцом Джерри Адамсом — восхваляемого премьер-министром, его предлагали даже номинировать на Нобелевскую премию лишь за то, что он перестал подталкивать страну к развалу.

Хотя Ирина была уверена, что Рэмси никогда не поднимет на нее руку, ее волновало, что это именно то, что руководило женами, терпящими побои, заставляя возвращаться домой снова и снова: привычка испытывать благодарность за то, что все закончилось, возникающая в душе нежность от его способности долго воздерживаться от повторения скандала и самая значимая причина, о которой не говорят в рекламе по телевидению, — секс. Сегодня утром он был великолепен.

Рэмси встал, и она оперлась на его руку, чтобы подняться. Раиса не одобряла все, что было так необходимо ее дочери. Ирина прижалась к мужу, склонила голову ему на грудь не только из-за необходимости постоянного телесного контакта, как наркотика, но и для того, чтобы показать матери, что слышанное ею этой ночью не разделило их. К сожалению, Раиса многое повидала за свои шестьдесят четыре года, в том числе и в этом районе жила не одна избиваемая мужем жена.

Она смотрела на сцепившихся мужчину и женщину, и выражение ее лица по-прежнему выражало самодовольство всезнающего человека, словно утренние объятия двоих влюбленных лишь подтверждали верность вынесенного ей в два часа ночи приговора этим отношениям.

Ирина с ужасом думала о предстоящем дне. После катаклизма на Виктория-парк-Роуд им с Рэмси был нужен друг от друга лишь постоянный физический контакт — лежащая на колене рука, пока они вместе пили кофе, переплетенные пальцы во время прогулки по парку в темпе калек или выздоравливающих после тяжелой болезни. Тогда они баловали друг друга маленькими подарками — Рэмси ускользнул из дому и вернулся с бутылочкой острого соуса, а она прикрепила внизу рядом с остальными плакат турнира «Чайна оупен». Но сегодня ритуал для обретения привязанности невозможно исполнить. Сегодня ведь это чертово Рождество. В любую минуту в дом могут ворваться Татьяна с семьей, разгоряченные предвкушением предстоящего обильного ужина, при одной мысли о котором Ирину начинало подташнивать. Она не создана для этого. Она не создана ни для чего подобного.

Как Ирина объяснила Рэмси еще в самолете, до двадцати лет предполагалось, что Татьяна станет прижизненной реинкарнацией их матери. Она была на шесть лет моложе и, как человек, рожденный из чувства обиды, по иронии судьбы оказалась наделена гибкостью и пластичностью, которых не хватало Ирине, и стала прекрасной балериной. Это была молодая женщина с округлыми щечками, более правильными, чем у Ирины, чертами лица и ровными передними зубами — из двух девочек Татьяна традиционно считалась красивее. Хотя она не была такой высокой, как Раиса, и комплекцией пошла в отца, а не в тонкокостную мать, но с таким успехом боролась с законами природы, что по сравнению с ней даже Раиса казалась полноценно питающимся человеком с хорошим аппетитом.

После того как у нее начала расти грудь, режим питания ужесточился — выпуклости в балете вне закона. Татьяна была принята в престижную танцевальную школу на Манхэттене. Ирина полагала, что если бы она отказалась от борьбы, то последствия были бы весьма грустными. Татьяна работала с невероятным упорством.

Ее результаты были впечатляющими, она даже выступала в Линкольн-центре, но Татьяна все же была слишком невысокого роста, что вкупе с ненавистными ею молочными железами не позволяло быть отобранной на просмотрах. Сокрушительное разочарование, постигшее сестру, стало предупреждением для Ирины, пополнившей ряды неудачников, стоящих в горе в стороне от искусства. Особенно раздражали члены высшей когорты, очень и очень одаренные, очень много работающие и очень успешные, заслуженно награжденные за приложенные усилия.