Чтение онлайн

Бледное лицо Эстель гневно искривилось. Ей извиняться перед Стихной?! После всего, что она ей сделала? Но тут княжна была права — она не в том положении, чтобы кичиться непреклонной гордостью с высоко поднятой головой.

— Извини, — вытолкнула это слово непослушными губами, переступая через себя, ненавидя себя за это унижение. Сказала, потому что поняла — сейчас она примет любые условия, пройдет через любые издевательства. Вот только и для Стихны это не было секретом.

Торжествующая улыбка на тонких губах княжны Карунах обещала Эстель новые мучения.

— Ну кто же так извиняется? — пропела авалларка. — Проси прощения на коленях, как то подобает нищенке перед благородной!

Эстель было уже всё равно. На коленях, так на коленях. Если Стихна прикажет, то будет хвататься за подол ее плаща и целовать пыльные сапоги. Какой смысл цепляться за острые осколки былого величия? Ведь ничего уже нет. Нет ни титула, ни имени, ни состояния. Нет чужого уважения, а свое собственное… Что ст`оит уважение, когда, кроме него одного, уже ничего не осталось? Колени подкосились сами собой. Эстель бормотала извинения, бессмысленно глядя на мелкий гравий, какие-то сухие травинки, осенний сор. Стыда она не чувствовала, всё происходило словно с кем-то другим, не с ней, той, что ранее звалась леди Эстель Руаваль. И действительно, разве может она по-прежнему носить это гордое имя? Про то, что она успела, пусть неофициально, побывать и княжной Эстель Д`элавар, девушка старалась даже не вспоминать. Есть предел у боли, который уже никому не переступить. Хотя, она и так успела пережить такие испытания, о каких раньше ей доводилось слышать лишь в жестоких легендах древности. Что поделаешь, Эстель прекрасно помнила, что все такие предания завершались одинаково — гибелью героев.

— Где он? — глухо повторила Эстель, обращаясь к какому-то запоздалому жучку, целеустремленно ползущему в мелкой серой пыли куда-то по своим жучиным делам. Знала бы эта ничтожная букашка, как ей сейчас завидует бессмертная эльфийская ведьма.

— Кто 'он'? Твое отродье? — Стихна сменила елейно-приторный голосок на куда как более подходящее ей шипение атакующей кобры. — Наверняка прыгала от счастья, узнав, что родишь Эджаю ребенка? Это должен был быть мой ребенок!!! Наш с Эджаем! Ты украла у меня мое счастье, опозорила и унизила перед всем моим народом! Как, ты думаешь, могут относиться к невесте, от которой ушел жених, не остановившись даже перед страхом божественного наказания за порушенную Клятву? Думаешь, я дура набитая, закрыла глаза и заткнула уши, не видела ваших с ним лиц, касаний и не слышала слов? Ведь я сразу же всё поняла! Но как он мог опуститься до тебя, попрать заветы наших предков? Ты же околдовала его, признайся! Не мог он никак иначе жениться на тебе! Но ничего, не одной мне теперь плохо. Чего ты добилась своим поганым колдовством? Это ты виновата в его гибели, ты, ты!!! Эльфийская дрянь! Если бы он остался со мной, то был бы жив! Ты всё испортила, ты убиваешь, заражаешь всё, к чему прикасаешься…

Эстель молчала, оглушенная этими обвинениями. Яростные вопли Стихны многократно отдавались в сознании, пригибая долу, втаптывая в землю и еще ниже — ввергая в Бездну.

Сейчас эти ничем не оправданные наветы виделись прописными истинами, начертанными на каменных скрижалях. Ведь прозвучали они в момент скорби и отчаяния, когда мятущийся разум Эстель был готов поверить во что угодно. 'Виновата в его гибели! Виновата… Виноватааааа…'

— …И вот ты ползаешь в грязи у меня под ногами и вымаливаешь прощения. Хочешь узнать, куда я спрятала твоего ненаглядного ребеночка? Антариес — знаешь такое место? Ищи там, вот только не думаю, что тебе удастся хоть что-то найти.

Смысл слов не сразу дошел до измученного сознания девушки. А потом придавил многотонной каменной плитой, отрезая от мира и гася солнце. Жить теперь стало не для чего. И не для кого. И не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться, никакого якоря, который удержал бы ее от падения, сумасшествия, смерти. Не осталось ни надежды, ни любви, ни веры. Даже гордости, и той отныне нет, вся осталась здесь, на этих колючих камнях. Но нет — кое-что всё-таки у нее еще было. Отдать причитающуюся плату этому единственному чувству, пришедшему взамен всем прочим и на время заполнившему гулкую, как в давно пересохшем колодце, пустоту внутри.

Хрупкая изломанная фигурка на удивление легко и грациозно поднялась с колен. Теперь бы ни у кого язык не повернулся назвать эту прямую, как струна, ослепительно красивую какой-то сумрачной, отчаянной красотой девушку нищенкой, несмотря даже на покрытые пылью лохмотья. Это снова была светлая леди Эстель Руаваль, и никак иначе. Но для Стихны она теперь значила даже больше. Из некогда зеленых глаз Эстель на авалларку с циничной усмешкой смотрела ее смерть.

— А какое право ты имеешь судить меня? Кто ты, чтобы вынести мне свой единоличный приговор? Да будь ты проклята. — Стихну колотила крупная дрожь, когда тихие слова Эстель падали, словно комья земли на могилу. Княжна знала, на чью могилу. Ее сковал ужасный холод, даже пальцем не пошевелить, хотела закричать, но из горла вырвался лишь жалкий писк, как у умирающей крысы. Неестественно спокойный, словно отстраненный голос эльфийки взорвался такой яростью, которой не было места на земле, разве только ярость эту принесли демоны с самых страшных глубин Бездны. — Как же я тебя НЕНАВИЖУ!!!

Окутавшаяся ослепительно ярким пронзительно-снежным сиянием фигура Эстель — последнее, что довелось увидеть в своей короткой бесславной жизни благородной авалларской княжне Стихне Карунах.

И, так уж случилось, всё, что успели тогда застать пятеро почтенных магов, появившихся в выстуженном парке, — это крик хранительницы, через край переполненный живым, почти осязаемым и не хуже меча способным разить гневом и ее удар, такой силы, что от авалларки не осталось даже горстки пепла. Что должны были подумать невольные свидетели разыгравшейся трагедии? Какие сомнения могли остаться после того, как они услышали это до сердца пробравшее холодом 'ненавижу'? Могли ли они предположить, что, не разобравшись толком, переставили местами палача и жертву? Роковая ошибка осталась на их совести. Хотя… Они сами были, ни более, ни менее, послушными орудиями в руках Хозяйки.

Промозглый парк стремительно заполнялся толпой — испуганной, потрясенной, ничего не понимающей. Не могущей взять в толк, что здесь произошло, как хранительница Единства оказалась способна на убийство своей соратницы. В их понимании Эстель и Стихна были даже ближе, чем сестры. Ведь ведьм объединял первоисточник! И вдруг такое… Жестокое, вероломное убийство.

Несколько магов стали осторожно приближаться к застывшей, словно бы ничего не замечающей вокруг девушке, постепенно окружая ее. Тихонько плелась тонкая вязь заклятий — рисковать никому не хотелось, после того, что только что сотворила Эстель, от нее ожидали яростного отпора, урагана Силы, даже Запретной магии. Ожидали чего угодно, но только не этого. Растерявшись, остановились, забыв о возможной опасности, когда хранительница, нет, теперь уже бывшая хранительница, запрокинула голову и засмеялась. Это зрелище завораживало, притягивало изумленные взгляды — бледная, растрепанная девушка с совершенно пустыми глазами стояла и смеялась, звонко, безудержно, выплескивая из себя чистейшее отчаяние, боль, бессилие что-либо изменить. И в душах тех, кого коснулись эти обжигающие капли, рождались безотчетный страх и тоска. Эстель Руаваль… Она была прекрасна в своем скорбном безумии.

Девушка даже и не пыталась сопротивляться, покорно следуя за своими конвоирами. Да, похоже, она и не собиралась сопротивляться, зачем? Цепляться за жизнь? В ней больше нет смысла. Рваться на свободу? Ее никто там не ждет. Пытаться обелить свое опороченное имя? Но ведь она действительно убила. И не жалеет об этом. Так какой смысл глупой рыбешкой трепыхаться в опутавших ее сетях? В Телларионе ей милосердно подарят то единственное, что ей сейчас осталось — смерть.

И не ранят больше эти стрелы глаз — с отражающимися в них непониманием, злостью, презрением, жалостью. Теряется смысл фраз, остается лишь назойливый гул голосов — о чём-то твердящих, чего-то добивающихся. Она слышит, но сознание остается глухим. И нет дела ни до кого из них — тех, что бросили, предали, оставили захлебываться криком в мучительной агонии. Эстель устало закрыла глаза, когда за ее спиной с оглушительным лязгом захлопнулась ржавая решетка. Ветхие лохмотья не спасали от холода и сырости подземелья, но пленница даже не ощутила этого. В дальнем углу тесного каменного мешка темнела кучка прелой соломы, прикрытой какой-то грязной, отвратительной даже на вид мешковиной, очевидно выполняющей функцию одеяла. По осклизлым стенам сочилась влага, словно бы тюрьма сама оплакивала горькую участь своих узников. Эстель опустилась на это жалкое подобие постели, сжавшись в комок и обхватив плечи, и даже не вздрогнула, когда из соломы с пронзительным писком выскочила потревоженная ее движением тощая облезлая крыса и метнулась куда-то во мрак камеры. Эльфийка безразлично проследила взглядом за серой тушкой и зло расхохоталась. Изнеженная дворянка, дочь знатных родителей, наследница гигантского состояния и громкого титула, нареченная наследника эльфийского престола… Разве могла она подумать, что окажется в подобном положении?

'Так вот какие испытания ты уготовила мне, Хозяйка. А тебя еще называют милостивой, обращаются к тебе с горячими молитвами. А ты просто безжалостная тварь, играющая нашими судьбами, как тебе вздумается…'

Кап… кап… кап… С одуряющей монотонностью срывались с потолка звонкие капли и шлепались на пол, собираясь в небольшие лужицы. Проходящая по гулким коридорам стража сотворяла знак Хозяйки, так, на всякий случай, когда из запертой камеры доносились обрывки бессмысленных фраз, протяжные всхлипы, стоны, плач, сумасшедший смех. Эстель металась по полу, разворошив кучу соломы, в бледном лице с закрытыми глазами ни кровинки. Ей слышался жалобный плач младенца, от которого истерзанное сердце готово было остановиться. В своем бреду девушка сходила с ума от ужаса, разыскивая потерянного сына, а потом видела окровавленную морду нарлага и разорванное одеяльце. От кошмарного вопля испуганные крысы забивались в щели, а по спинам обычно равнодушной стражи бегали мерзкие мурашки. Снова и снова за Эстель захлопывались двери родного дома, а потом оказывалось, что это тюремная решетка отрезала ее от свободы, а родители превращались в отвратительных крыс. Обручальное кольцо Рейнгальда, подпрыгивая, катилось по полу. Являлся погибший на войне брат, бледный до прозрачности, но всё такой же красивый, словно не замечающий, как из раны в боку лениво сочится черная кровь. Жалел ее, а потом упрекал за то, что вышла замуж за его убийцу, и просил отомстить за него Эджаю. 'Так он ведь тоже…' — со слезами шептала Эстель и хотела спросить брата, правда ли, что небеса для эльфов и авалларов разные, и что они даже за Краем продолжают вечную битву. 'Неужели даже там мы будем врагами…' Брат исчезал, а вместо него появлялся Эджай. Шептал какую-то успокоительную чушь, а у самого голос прерывался от тщательно скрываемой боли. Странно, но его губы были теплыми, даже горячими, как у живого, но он ведь умер! 'Возьми меня с собой, любимый! Пожалуйста'… - умоляла Эстель, вздрагивая от счастья и боли в его таких реальных, знакомых объятиях. 'Прости, родная. Но еще не пришло время. Не сдавайся'.

— Как это могло произойти?! — Магистр был в гневе. Мэтр Кейлус прекрасно понимал, что повелитель Теллариона имеет веские основания для плохого настроения, вот если бы только все громы и молнии не обрушивались непосредственно на его, мэтра Кейлуса, склоненную голову. Прекрасные витражные стекла выбило из рам, на пару секунд в белесом зимнем небе заискрилась самоцветная радуга и тут же осыпалась колким дождем. Советник Магистра тоскливо представил собственный истыканный кровавыми осколками труп и еще глубже втянул голову в плечи, становясь похожим на испуганную черепаху. Магистр же ассоциировался у несчастного колдуна с хищным коршуном, только и думающим о том, как бы половчее выскрести черепаху из ее панциря. Вообще в последнее время Верховный маг всё чаще и чаще впадал в неконтролируемую ярость, оглашал бессмысленные повеления, за пустяковый проступок был готов назначить несоразмеримо суровое наказание. Кейлус, сколько себя помнил, не мог назвать своего повелителя нормальным и адекватным, но чем дальше, тем глубже Магистр погружался в пучину безумия. Естественно, что самоубийц, горящих желанием высказать свои подозрения (которые, конечно же, имели место быть) по сей день не находилось. Вот и Кейлус сейчас постарался загнать крамольные мысли в самый дальний закуток сознания. Ему и без того мало не покажется. 'И всё ж таки, — со смешанным чувством думал (не мог не думать Кейлус, внешне изображая из себя пример почтения и раскаяния), — каким бы безумцем ни был Магистр, он остается Магистром, и самые нелепые его приказания послушно исполняются, пока жива Клятва. А бросить вызов Магистру некому'. Кейлус, конечно же, слышал обрывки передающихся тайком, от одного к другому, неясных пророчеств о следующем Магистре, но пророчества эти были (как, впрочем, и положено быть хорошим пророчествам) такими бредовыми, что советник даже и не надеялся их разгадать да и вовсе старался не принимать в расчет. Кейлус и не мог похвастаться острым умом, недостаток которого отлично компенсировался деловой хваткой, проистекающей из его непомерной жадности, столь несвойственной ведьмакам, пробивной наглостью, обостренным чувством самосохранения (также избыточным качеством для боевого мага) и абсолютным отсутствием всяких моральных принципов. Именно 'успешное' сочетание в себе этих сомнительных достоинств и позволяло мэтру Кейлусу, серой посредственности по части магии и полному профану в боевых искусствах, вот уже более четверти века состоять в ближайшем окружении повелителя Белого города. Почетно, прибыльно, но… Прискорбно — как и всё прекрасное, имеет свои недостатки. А вот и они, недостатки. Почтенный мэтр плашмя шлепнулся на ничем не застеленный пол, отбив себе всё, что только можно и запутавшись в собственной щегольской мантии. Живо всплыли в памяти столь ненавистные уроки физической подготовки. Посланный Магистром монументальный стул впечатался в дальнюю стену, разом лишившись трех ножек. Кейлус нервно сглотнул, представив, что сталось бы с его, пусть рыхлым и непропорционально сложенным, но всё-таки нежно любимым, потому как единственным, телом, случись у него встреча с импровизированным снарядом. От просвистевшей в воздухе соусницы беспомощно барахтающийся в складках мантии, как младенец в пеленках, колдун увернуться уже не успел. Впрочем, мэтр Кейлус мог облегченно перевести дыхание и поздравить себя с тем, что он еще на удивление легко отделался. По крайней мере, на сей раз ему не пришлось неделю носить козлиное обличие или двое суток извергать из себя личинок и дождевых червей. При последнем воспоминании мэтр передернулся и смертельно побледнел под стекающим по лицу грибным соусом. Спасибо, что холодным. Магистр же вовсю хохотал с высокого трона, глядя на нелепо раскорячившегося посреди груды осколков советника, со слипшимися от соуса волосами и начинающей наливаться шишкой на лбу. Кейлус растянул непослушные губы в подобострастной улыбочке и угодливо захихикал, всем своим видом показывая, что несказанно рад и впредь по мере сил и способностей доставлять веселье своему повелителю. Соус мерзко стекал за шиворот.