Чтение онлайн

Она оторвала голову от сидушки и очень медленно тяжёлым взглядом оглянулась.

— Где мы?

— Нигде.

— Имею я ввиду… — начала она медленно, растягивая слова.

— Я понял, что имеешь ты ввиду. И отвечаю. Мы нигде, в пустом пространстве, не в своём мире. Нигде. Технически, нас нет.

После моих слов скорость прихода в себя у неё увеличилась. Взгляд за секунды стал куда более осмысленным, сама она из растекающейся по сидушке сопли стала подтянутой и бодрой, словно проснулась не только что. Вот бы мне по утрам так просыпаться быстро.

Юи медленно встала, слегка качнувшись и подошла к окну.

— Это мир не наш, верно говорю я?

— Это вообще не мир. Это пространство между мирами, как я понял, — объяснил я.

— Если не мир это, то… как обратно нам вернуться? — она высунула руку за пределы автобуса, но тут же спрятала её обратно, разглядывая её.

— Это хороший вопрос и я задам его нашему стальному монстру. ЛиАЗ, как нам вернуться?

Так же. Но это бессмысленно.

— Эм… — я слегка растерялся, услышав ответ.

— Он что тебе ответил? — тут же спросила Юи, заметив мою реакцию.

— Говорит, что… так же. Но типа это бессмысленно.

— Почему?

— Откуда я знаю?

— Так и не тебя спросила я. Спросила я его. Так что давай, — она махнула рукой, типа давай, пошевеливайся. Вот лишь бы на мозг капнуть.

— Слушай, а почему это бессмысленно?

Ответ был ну просто верхом странности. Я даже не знал, как интерпретировать сказанное им, так как не понимал, о чём вообще идёт речь. Слишком замысловатый ответ для такого дебила как я, которому надо всё говорить прямо.

— Что он говорит? — тут же поинтересовалась Юи.

— Говорит… что некого ему больше спасать, никого не осталась. Он и так никого не уберёг, не смог.

— Но мы остались. Он нас уберёг и вернуть домой он сможет нас.

— Говорит… что и мы… погибнем… Что…

Что он возит только в ад, потому что из ада ему ещё никого не удалось вывезти.

Боже, да меня сейчас смоет оптимизмом!

— Чувак… это… слишком пессимистично. Настолько, что даже жутко. С чего ты такой оптимист?

Я присел на корточки.

Он не возит живых. Он труповоз. Он ездит только в одну сторону. За проезд здесь расплачиваются своими жизнями, своей болью и страхами. Это отпечаталось у меня в мозгу.

— Блин… ну если так, то я могу сейчас напугать Юи до усрачки. Это сойдёт за плату? — спросил я, чем вызвал дико недовольный взгляд упомянутой особы. — И раз речь зашла, почему? С чего ты труповоз?

А как… можно назвать того, кто так и не смог привезти до конца ни одного живого пассажира. Сколько бы не ехал, как бы не гнал и не захлёбывался, здесь в этой кабине люди только погибали. Умирали в муках, в страхе, с агонии. Бесконечная боль и страдание перемешанные… с… с радостью.

— С какой? Ты о чём? Я не понимаю.

Что делают, когда начинается война? Кого используют, чтоб вывезти людей?

Я увидел картинку. Лёгкую как пушинка, и счастливую как солнечные лучики. Эта была действительно красивая картина, которую было бы приятно вспоминать в дождливые дни. Но если я её сейчас вижу, то значит, никто оттуда…

— Ты не… довёз никого из них. Я прав?

И вновь картинка. Залитая красным. Тяжёлая как для взгляда, так и для осознания о том, что случилось…

И сколько бы не гнал, сколько бы… не пытался… Некоторым суждено возить трупы. А некоторым…

Мне показалось, что внутрь меня заглянули.

Некоторым суждено их делать. И этого не изменить. Никого не способен спасти. Не способен довезти до… до конца маршрута, не способен вывезти. Вот и всё…

Двигатель тихо заурчал. Тихо, грустно…

Это было довольно неприятное открытие. Мне стало слегка стыдно, что я вообще спросил его об этом.

— Мне жаль, прости, я не должен был спрашивать.

Оттого есть связь между автобусом и человеком. Они оба не способны никого спасти.

— Неправда, — пробормотал я, вставая. — Это всё чушь.

Не казалось ли это странным, что человек может призвать труповоз? Только те, что убивают, погрязли в войне, чьё призвание — смерть, могут быть вместе и работать плечом к плечу. Как смог человек призвать такое? Убил десяток человек? Два? Десять?

— Больше, куда больше, как это не печально. Но всё равно это не правда. Убийство не значит невозможность спасти кого-либо. Я убиваю ради того, чтоб спасти.

Убийства ради спасения, как секс ради девственности.

— Удивлён, что ты и такое знаешь, четыреста десятый. Но мир не делиться на белое и чёрное. Есть много других цветов. И иногда просто приходится выбирать. Выбирать и делать, чтоб не стало ещё хуже. Так что да, иногда приходится убивать одного, чтоб спасти десять. Делать больно одним, чтоб другие жили хорошо. И ты этого не изменишь. Остаётся смириться.

Смириться? Убить ради того, чтобы спасти. Люди ищут оправдания себе…

— Но не я. Мои поступки можно оправдать, но я этим не занимаюсь. Мне не требуется анестезия для совести. Я просто знаю, ради чего это делаю.

В мгновение ока в моём сознании показалась картина. Очень старая и далёкая картина, словно старая цветная фотография, что осталась ещё с прошлого века. Но она была живой, буд-то прокручивают передо мной фильм. Фильм, в котором непосредственно был я сам.

Солнечный тёплый день. Свежий горячий воздух с полей задувает через окна едущего по дороге автобуса. Он слегка подпрыгивает на кочках, но не жёстко, а мягко, плавно, словно на батуте. Его ровный и монотонный рокот двигателя наполняет салон, но служит скорее лишь задним фоном для всего происходящего, как и его шорох колёс об асфальт.

Основной композицией здесь можно считать детский смех, крики, споры, разговоры, которые буквально заполняют собой кабину. Их так много, они накладываются друг на друга, перебивают, глушат и звучат связно, словно подобранные друг к другу инструменты в симфонии.

Их источник — множество детей в салоне, что просто не могут усидеть на месте. И не все сидят, некоторым приходится стоять, так как сидений не так уж много. Дети разных возрастов, но я не дал бы никому из них старше двенадцати. Возможно даже двенадцать будет слишком много.