Чтение онлайн

Совместная книга о Вудро Вильсоне, написанная Буллитом вместе с Фрейдом, в большой степени посвящена разбору ошибок Парижских переговоров; многие позднейшие письма Буллита и его донесения Рузвельту содержат деликатные предупреждения о том, что эти ошибки не должны повториться. Американские стратеги, заканчивавшие Вторую мировую войну – Рузвельт, Маршалл, Паттон, – получили военно-политическое образование, когда молодыми людьми заканчивали Первую мировую войну. Все они, включая и самого Рузвельта, стремились выиграть новую войну, готовясь к старой; они стремились избежать ошибок Вильсона и их повторяли. «Как мы выиграли войну и проиграли мир», так называлась самая известная из послевоенных статей Буллита, построенная на печальной аналогии между провальными переговорами Версаля и Ялты.

Америка училась на своих ошибках и она завершила Вторую мировую войну способом, который был противоположен ее способу завершить Первую мировую войну. Отказ Америки и всех ее союзников, кроме СССР, от аннексий и контрибуций; план Маршалла, финансировавший реконструкцию Европы американскими деньгами; Бреттон-Вудская финансовая система, защитившая послевоенные страны от инфляции (одним из ее авторов был Кейнс); создание процветавшей, хоть и разделенной послевоенной Германии – все это вдохновлялось горьким опытом Версаля, желанием избежать его ошибок, a может, и исправить их. Намерения вновь были благими. На деле, однако, парализованный Рузвельт, уступивший Сталину в Ялте, навязчиво и не вполне сознательно, будто в акте фрейдовского повторения, воспроизвел парижскую «капитуляцию» парализованного Вильсона. И, как стало понятно еще позднее, Организация Объединенных Наций воспроизвела многие черты вильсоновской Лиги Наций.

В апреле 1922 года Германия и Россия заключили в итальянском городке Рапалло новое сепаратное соглашение. Денонсируя условия Брестского мира, они отказывались от взаимных претензий и переходили к сотрудничеству в экономической и военной областях. Рапалльское соглашение заложило основы секретному перевооружению Германии. Военное сотрудничество с Советским Союзом позволило Германии уклониться от ограничений Версальского мира, а российские и украинские ресурсы – уголь, руда, нефть, зерно – восполнили ей потерянный Эльзас.

Накануне того дня, когда подписавший это соглашение просвещенный индустриалист Вальтер Ратенау был в упор расстрелян немецкими «патриотами», американский журналист Герман Бернштейн взял два интервью, у Ратенау и Буллита. Ратенау отрицал военный характер российско-германского сотрудничества, настаивая на его конструктивной роли в мирном восстановлении обеих стран. Ответ Буллита был иным; он был уверен, что Рапальское соглашение – прелюдия к военному союзу двух государств. «Все, что союзники сделали в отношении Германии и России, – говорил Буллит, – физически бросает эти две нации в объятия друг друга». Настанет день, говорил Буллит, когда атлантическим державам будет противостоять новая и страшная комбинация сил. В нее войдут «перестроившаяся Германия, восстановленная Россия, раздраженный и озлобленный исламский мир», и еще Япония и Китай (мы видели, что об этом «кошмарном союзе» Буллит давно уже говорил с Хаусом). И случится это противостояние, пророчествовал теперь Буллит, через 25–30 лет, то есть около 1950 года [51]. Правда, пакт Молотова – Риббентропа случился несколько раньше и оказался непрочен, да и исламский мир не имел к нему отношения. И все же это Гитлер со Сталиным завершили то, что Буллит с молодым энтузиазмом назвал Европейской революцией.

У миллионов европейцев, которые не видели смысла ни в самой империалистической войне, ни тем более в ее грабительском завершении Версальским трактатом, было много оснований для протеста; трагично, что олицетворением этого анти-Версальского движения стал Гитлер, а не Буллит, Кейнс или Ратенау. История необратима, и работа нового поколения лидеров над ошибками, совершенными прежним поколением, выборочна и частична. Новая ситуация предлагает уникальные возможности, о каких никто раньше и не гадал. Но шансы, которые не были использованы в прошлом, не повторяются; более того, они в такой степени несовместимы с настоящим, что кажутся немыслимыми, а потому оказываются забыты. В Тегеране, Ялте и других местах президенту Рузвельту пришлось уделить коммунистической России внимание, которого лишил ее президент Вильсон; но в отличие от Австро-Венгерской империи, расчлененной Версальским договором, Советский Союз не только сумел удержать большую часть территорий Российской империи, но и привел под свой «мандат» новые земли Восточной Европы. Расчленением социалистического блока пришлось заниматься следующему поколению российских, европейских и американских политиков. И возможно, что старые ошибки повторены вновь: завершение Холодной войны, окончившееся распадом СССР, унижением России и формированием в ней новой реваншистской элиты, пошло по сценарию, который оказался ближе к завершению Первой, а не Второй мировой войны. И трагично, что Организация Объединенных Наций, созданная либеральными наследниками Вильсона, оказалась не более пригодной для разрешения мировых конфликтов, чем Лига Наций.

В Буллите было что-то – на деле, слишком многое – от его более богатого и менее удачливого ровесника, который стал коллективным портретом его современников: Гэтсби. Как написал о нем его ученик и протеже Джордж Кеннан, ставший ведущим дипломатом следующего поколения: «Глядя назад, я вижу в Билле Буллите члена замечательной группы молодых американцев, родившихся накануне нового века. Эта группа включала Кола Портера, Эрнеста Хемингуэя, Джона Рида и Джима Форрестола, и многие из этих людей были друзьями Буллита. Для всех них великим электрифицирующим опытом стала Первая мировая война. Они были изумительным поколением, полным таланта и блеска, который иногда казался излишним. Их целью было, если можно так выразиться, заново оживить жизнь. Они сумели оказать такое влияние на американскую культуру, которое останется и тогда, когда забудутся другие влияния. Но большинство этих людей в какой-то степени разделили судьбу, а может и характер Великого Гэтсби» [52].

Аскетичный Кеннан произвел блеск этого поколения из наследства мировой войны – пост-травматической, как сказали бы сегодня, психологии Гэтсби и его ровесников. Потом это военное поколение называли потерянным, но это неправда: на самом деле пережившие войну и заряженные ею люди были везде – в музыке, в литературе, в политике. На смену скорби пришло стремление вернуться к жизни, оживить себя и мир так, будто войны и не было. Длящееся влияние войны на мирную жизнь, которое хочется и нельзя преодолеть – центральная тема романа Фицджеральда. С этим влиянием самоотверженно борется Гэтсби, стремясь отмотать время назад, чтобы вернуть себе и любимой женщине довоенную невинность. Он сталкивается с безжалостной необратимостью времени, гибнет в этом столкновении и ни у кого, даже у любимой, не находит сочувствия. Сюжет убедительно показывает герою и читателю, сколь необратимо время: любимая больше не невинна, у нее есть дочь и ревнивый муж, и она готова на иные отношения, – интрижку, не любовь.

Как обычно, Кеннан тщательно выбирал слова: война не опустошила это поколение, но наоборот, электризовала. Европейская революция и несправедливый мир, которыми закончилась война, вдохновили этих американцев на свершения, которым позже уже не находилось места: в мирной цивилизации, свидетельствовал Кеннан, не было достаточно энергии, чтобы это поколение, «электризованное» войной в юности, могло реализоваться в зрелости. И конечно, не найдя применения самым важным из своих открытий военного времени – а открытия эти касались переустройства мирной жизни, – люди возвращались к воспоминаниям о Великой войне, скорбя о ее тяжких людских потерях и о тех идеях, которые тоже оказались погребенными этой войной. Такой опыт болезнен, но продуктивен. Все, кого перечислил здесь Кеннан, оказались способны на необычные культурные и политические свершения; и почти все в конце концов плохо кончили, включая самого Гэтсби.

Роман Буллита «Это не сделано» опубликован одновременно с «Великим Гэтсби» в 1925 году. Как ни странно, роман Буллита был тогда, по выходе в свет, успешнее знаменитого романа Фитцджеральда: «Гэтсби» продан первым тиражом в 20 000 экземпляров; «Это не сделано» сразу выдержало дюжину переизданий, было продано 150 000 копий. Роман Буллита совсем не похож на шедевр Фитцджеральда, который не сразу вписался в модернистские ожидания читателя. Прошли годы Депрессии, и Гэтсби вырос в сложный символический образ американского героя, по образцу которого Кеннан и миллионы других читателей будут понимать Америку, которую они потеряли. Однако и в более традиционном романе Буллита, показавшем развитие героя от привилегированного детства к разочарованной зрелости, было немало достоинств. Буллит детально, в классическом стиле литературного реализма, ориентированном на Диккенса или Бальзака, рассказывал об исторической жизни родной автору Филадельфии. На деле Америка после Первой Мировой войны больше походила на длительно и бурно менявшуюся, полную классовой борьбы и сексуальной жажды Филадельфию Буллита, чем на роскошный и трагический Лонг-Айленд Фитцджеральда, место для богатых и красивых, запечатленное в редкую минуту катарсиса и гибели.

Трагическая кульминация романа «Это не сделано» – гибель на фронте Первой мировой войны Раша, записавшегося добровольцем в Британскую армию еще до вступления Америки в войну. Он гибнет в конце ее лейтенантом действующей армии, когда его отец Корси, главный герой этого романа, служит майором разведки в Вашингтоне, обличая или, наоборот, выгораживая шпионов и шпионок, близких федеральному правительству. Зато Корси спасает от американской тюрьмы своего незаконного сына Рауля, который вырос без отца во Франции, а в Америку приехал социалистическим агитатором; его даже называют большевиком. Он оказывается за решеткой после того, как читает бастующим шахтерам лекцию о Советской конституции. Корси не разделяет его интересов, но к этому времени настолько разочарован в патриотических ценностях, что не задумывается о том, как это иронично, что единственный наследник аристократических Корси оказался коммунистом.

Родная Буллиту и очень узнаваемая Филадельфия запечатлена в романе под условным названием Честербридж. Десяток семей, слишком хорошо знающих друг друга, распоряжаются большим и цветущим городом. Герои живут в роскоши, обеспеченной унаследованными деньгами, черными слугами и не всегда честными сделками, в которых они часто проигрывают тем, кто не считает себя джентльменами. Отец главного героя врач, но он имеет городской дом и загородное поместье, а у детей собственные лошади; когда они подрастут, у каждого будет черный слуга. Влияние в этом мире не ограничивалось собственностью. Когда у сына начинаются неприятности в школе, отец вмешивается и увольняет учителя; когда мать находит проповеди в церкви слишком длинными, ей нужно лишь намекнуть, и священник делает их короче. В семье царствует жесткий кодекс чести: новую знакомую сына, дочь французского художника, можно накормить на кухне, но нельзя принять в гостиной. Если что и угрожает благополучию семьи, то только ее собственная филантропия: по доброте своей отец учредил бесплатную клинику для афроамериканцев, которых тогда еще называли неграми. И хотя филадельфийские аристократы озабочены внезапным появлением торгового класса, теснившего понятное им могущество старых денег, ничто в этой идиллии не предвещает войну и депрессию, которые несет наступивший уже век. Но все же Корси постоянно выражает недовольство новым веком: автомобилями, заменившими лошадей; супермаркетами, заменившими лавки; фильмами, заменившими театр; шантажом, заменившим дуэли… «Страна со страшной скоростью удаляется от собственных стандартов, от идеалов Вашингтона и Гамильтона и даже Джефферсона. И Уолта Уитмена тоже» [53].