Мир мой неуютный: Воспоминания о Юрии Кузнецове
Шрифт:
Позвонил. Он спросил:
— Ты надолго?
Я обиделся:
— Ну, часа на полтора-два…
— Нет-нет, надолго в Москву?
— Послезавтра уезжаю.
Он помолчал.
— Ну… может быть, завтра?
Я согласился.
На другой день, сбежав с выступления секретаря ЦК ВЛКСМ Федосова, я устремился на поиски водки (с этим уже были проблемы, началась «борьба с пьянством»). Спросил у алкашей, где взять. Оказалось, что надо ехать шесть остановок, до улицы Строителей.
Приехал, увидел очередь… человек восемьсот, берут рюкзаками. Вернулся восвояси на Ленинский проспект и купил в «Варне» бутылку коньяка за 13–50.
Приехал на Олимпийский проспект. Меня ждали. Тут же раздался звонок, Батима взяла трубку.
— Юра! Это Катя Крупина…
Я понял, что Катюшке (17-летней дочери Владимира Крупина, студентке журфака, которую отец прошлым летом присылал ко мне в газету на практику), не терпится «позвонить на квартиру самому Кузнецову» — она тоже обожала его стихи.
Ю. К. сказал восхищённо:
— Ну, ты даёшь! Не успел войти, тебе уже звонят… Иди, бери трубку!
Поговорил с Катюшкой минуту, потом с Батимой — она всё удивлялась: неужели у Володи Крупина уже такая большая дочь?
Сели с хозяином в кресла. Он, как всегда, холодно помолчал минуты две, потом улыбнулся и спросил, как моя молодая жизнь. Я сказал, что отпустил жену в Питер, в аспирантуру, к античнику Фролову на обучение. Он хмыкнул:
— Что ж это за молодая семья?
— Я не мог разбить её мечты…
Разговор не вязался, я достал коньяк. Ю. К. матюгнулся. Сказал, что он пьёт только водку, но все почему-то идут к нему с коньяком — и только с этим, азербайджанским. Водки-то в магазинах нет, вот все и покупают коньяк…
— У тебя ещё ничего, за 13–50. А то все несут за 11–50, это — нечто убийственное!..
Заметил, что мне придётся выпить львиную долю, ибо он «сбавляет обороты». Батима принесла закусь. Привычно пожаловалась:
— И вы с бутылкой? Хоть бы один пришёл без бутылки…
Выпили, стали говорить. Он сказал, что сегодня в 21.40 его будут показывать по телевизору, он прочтёт и мои стихи (если не вырежут). Спросил, читал ли я дискуссию о нём в «Литературной газете».
— Нет. А кто спорит?
— Рассадин. Злобная статья…
— А за вас кто?
— Валентин Устинов.
— Это хорошо, что он стал секретарём, — заметил я, — он вас любит…
Он помолчал.
— Зато меня другие секретари не любят, большие. Исаев… Я его, кстати, ругнул, когда записывали на телевидении. Вырежут…
Я спросил, какое сейчас время.
— Для меня-то хорошее. Стаж всё-таки. А молодые стонут…
Пошли речи о том, кто его душит.
— «В „Вопросах литературы“ очень злобная статья обо мне. Сколько злобы кругом…»
— А Друнину — натравили, или она сама? Тогда, в «Правде»…
— Конечно, натравили! Олег Чухонцев… я не знаю, конечно, как он ко мне относится, полагаю — лояльно… он сказал, что её после этого выступления — вообще больше нет. Не существует!
— Но хоть кто-нибудь в вашу поддержку выступает?
— Да есть… — ответил он нехотя. — Даже в ту же «Правду» предлагали материал обо мне… Евгений Осетров. Отвергли… Ещё профессор Фёдоров из Донецка пишет, поддерживает… Палиевский? Ну, он больше по прозе. Ильин? Да… Лавлинский? <…> Аннинский? <… >
— Но он же вас в «Венке критических сонетов» высоко поднял…
Ю. К. (усмехаясь):
— Он не может мне простить «Маркитантов»…
— А вот Дедков такой в Костроме есть… Он — кто?
Я сказал, что читал статью Кожинова в «Литературной России» о периодизации современной отечественной поэзии… Он махнул рукой:
— Ерунда всё это! Через двести лет останется только один поэт. Его и будут помнить. А кому нужны будут эти периодизации?
— А кто из молодых поэтов сейчас, на ваш взгляд, лучше всех пишет?
— Лапшин. Поэму написал. Был недавно.
— А Шелехов?
— Шелехова уже нет! Если б он мне по пьяному делу в морду дал — это бы ещё куда ни шло. Но после того, что он сделал — его нет!..
Его то и дело звали к телефону. Он вставал, извинялся, говорил, что сегодня день такой — косяком звонят.
— А много вообще у вас бывает народу, Юрий Поликарпович?
— Много.
— А чего все хотят?
— Урвать… — по обыкновению, насмешливо ответил он (и мне тут же вспомнилась его давнишняя строчка «каждый хочет урвать от огня…»). — Недавно вот звонили две девушки из какой-то области… специально приехали, чтобы увидеться. Я сказал: нет, это невозможно!
В его отсутствие мы выпили с Батимой. Она спросила, почему я разошёлся с первой женой. Я ответил, что плохо жили. Спросил, в свою очередь, почему они не приехали на свадьбу мою (я приглашал). Ответила, что лень было собираться, готовиться… Ещё я спросил, чем она занимается. Оказывается, работает переводчицей в Верховном Суде — переводит с казахского, киргизского, украинского…
Вдруг ворвался Ю. К., сунул мне книжку своих переводов Ласло Надя.
— Прочти «Свадьбу»!
И опять ушёл звонить.
Этот поступок меня растрогал: разговаривая с другими, он думал о том, чтобы мне не было скучно! Вернулся, выпили ещё.
— Моя шестилетняя дочь, — сказал я, — тоже тут недавно стихотворение написала:
Цапля ногу подняла, Плавно опустила. Вот какие, брат, дела — Цапля ногу подняла!— Ну, что ж, — заметил он с той же насмешливой улыбкой, — некоторые взрослые дяди пишут и печатают ничуть не лучше…
Я сказал, что хотел бы подарить ему сюжет — и рассказал историю о змее и солдате, которую недавно поведал мне мой водитель: как русский солдат в Афганистане приручил змею, как она однажды обвила его и удерживала, шипя, целый час — и как потом он, поседев за этот час, пошёл к сослуживцам и увидел, что все они вырезаны душманами. Он слушал с интересом, по окончании поднял бровь, усмехаясь:
— Восточный сюжет…
Потом опять вышел на кухню, откуда то и дело раздавались телефонные звонки. Вскоре оттуда донёсся его громкий рассерженный голос: