Мир опомнился
Шрифт:
Коллеги воспринимали этот мир по-разному.
Горюнов, вышедший живым из земного пекла бюрократической мясорубки, был натаскан на преодоление препятствий, более терпим к цифровой дисциплине, но тоже устал от постоянных усилий понукать и исправлять ошибки подчиненных. От постоянного ощущения, что кто-то стоит за его спиной, неумолимый, и следит, что у него в мозгах, и надо высказываться и действовать с инстинктивной осторожностью, не прямо, а обиняком.
Вообще вести извне о любых требованиях изменений в работе его организации вызывали в нем душевную боль и мысли, что надо что-то делать, идти куда-то, объяснять и просить, хлопотать, выправлять документы.
А может быть, его постепенно убивало отношение к его программе борьбы за сохранение природы. Его насмешливо сравнивали с защитницей природы Гретой Тунберг юношеской поры. Чья-то неосведомленность, невежество, амбиции сильных личностей, упрямство, страх решиться на риск, – стаскивали его программу в болото старого, привычного порядка. Хотели, как лучше, а получалось, как всегда.
И мучительно переживал трагедию: отдал жизнь экологии, а она оказалась не нужна. Экологию отменили, как утопию, бесполезную во времена вражды. А может быть, дело не в экологии, а в таких бесполезных для нужд времени организациях, как его?
И этот новый мир не успокаивал его. Он уже не мог перестать нести ответственность за свою гибнущую организацию, без проклятой лихорадочной работы.
ИП Фролов был готов принять этот уют, всегда можно найти в нем выгоду, но его основной инстинкт здесь был обречен на увядание. Выгадывать здесь невозможно – и у него, и у коллег всего достаточно, как у всех.
Резиньков полагал, что здесь достигли целей, поставленных лучшими умами человечества, и теперь можно безмятежно возлежать на душистой траве Елисейских полей.
Василий Иванович готов был притерпеться и к этому слишком податливому новому положению, как он терпел всегда в прежней жизни. Даже в офисе организации, куда его занесла судьба, хотя он привык возиться на земле. А здесь было еще хуже – совсем не было работы, только елозить задом на траве Елисейских полей. Кем он окажется здесь? Сможет ли выращивать картошку в этой плодородной земле? Или стать электронной формулой, или живым, нашедшим работу по себе?
Только отставной полковник Бугров приспособился к цифровой дисциплине, был как рыба в воде. У него не было такой, как у Горюнова, усталости тянуть ношу руководства без поддержки, потому что его тыл всегда прикрывала всесильная власть. А что общественники? Ноли без палочки. И здесь он тоже бездумно подчинялся малопонятной дисциплине цифры, как верховной власти. Но продвигаться здесь было некуда, никто не был равнее других. Его стратегическое мышление не востребовано.
– Вначале извольте перенести небольшую трудность, – говорил Гавриил, раздав им карманные компьютеры. – Заполните для къюар-кода: ваш статус, кто вы, когда родились, какие у вас долги… А дальше – сами определите себе место.
Буху это не понравилось. Он отверг карманный компьютер.
Однажды он сам приходил в одну из организаций. Там робот с встроенным в мозгу ИИ спросил:
– Опыт работы?
– Я родился бухгалтером!
– Документы есть?
– Какие документы? Я кандидат наук!
Робот включил в мозгу компьютер и стал считывать.
– Это не так. Вас на родине отчислили из института за неуспеваемость. Приняли бухгалтером в бедную общественную организацию, не посмотрев документы. И там вы много навредили организации и сотрудникам из-за некомпетентности в финансах.
– Неправда! – страшно испугался Бух: не мог вынести резкого света, осветившего до дна его интимный мир. – Формально так, но что ты, бездушный чиновник, знаешь о драмах личности!
Робот, не имеющий души, с удивлением смотрел на буяна. Бух с шумом хлопнул дверью. И больше не искал работы.
Среди своих он испуганно говорил:
– Они знают о нас все, даже цвет трусов. Некуда укрыться! Чтобы быть в безопасности, нужно отключить все цифровые устройства, даже электробритву.
____
Работы не было. Вот просто не было! Земные профессии здесь вымерли, но появились совсем другие, о которых прибывшие сюда даже не догадывались. В основном из всех профессий они знали только инженеров-программистов, айтишников, флористов.
Отсутствие работы беспокоило, как будто лишили обязанностей, и было страшно, что покарают за тунеядство.
Буху нашлась бы работа, но он считал ненавистную ему бухгалтерию идеей этого цифрового мира. А такой работы, что годилась бы для Василия Ивановича – любимой сельскохозяйственной работы, может быть, только флориста, не было. Полковник Бугров тоже не знал, где применить силы, ибо армии здесь не было. Своим командирским басом не мог перекрыть бессловесную окончательность решений ИИ.
Они казались себе просто ненужными гастарбайтерами.
Горюнову и Олежке было легче, они могли устроиться и айтишниками. И даже стали подрабатывать, для души, фрилансерами в главной диспетчерской, гудящей сверх-компьютерами, – узле автоматизированного управления своего смарт-района. Узел управлял экономикой, функционированием домов и дворов, бытовой техникой через смартфоны, отоплением и освещением, водой, микроклиматом. Там даже занимались демографией, подсчетами, во сколько раз счастливее (в процентах) живут здесь блаженные по сравнению с другими сферами.
Настало время осмыслить прежнюю гонку жизни. Горюнов вспоминал жену, такую непокорную и правдивую, гордое достоинство, не уступающее ни в чем, отчего его тянуло к ней, несмотря на ссоры, разжигая любовь еще больше. Здесь, предчувствовал он, найдет, наконец, то, ради чего родился.
Полковник вспоминал свою полнокровную жизнь. Моя жизнь, растаявшая в бездне уютная маршировка в строю своих, постоянные переезды и бивуачная жизнь, чопорная жена, все это окончательное убеждение в постоянстве и правильности нашего – какого нашего? – дела.
А Бух не вспоминал, но скучал – по чему? В молодости смеялся над теми семейными, кто считал: самое главное – семья, дети, взаимная близость и опора. Он жил с надеждой на что-то лучшее впереди.
Что-то надо было предпринимать.
Гавриил пригласил гостей на шоу главных развлекателей Меты. Сооружение для развлечений было расположено на нескольких гектарах земли, похожее на древнегреческий цирк с амфитеатром для зрителей. Они уселись где-то в среднем ряду.