Чтение онлайн

Как мы видели, ХНИЗ — ведущая причина смертности в странах западного типа, где живет большинство читателей этой книги. Нельзя сказать, что вы будете вести замечательную беззаботную жизнь, пока неожиданно не упадете сраженными ХНИЗ в возрасте 78-81 года (что является средней продолжит тельностью жизни в западном мире, где живут долго). ХНИЗ также являются главной причиной ухудшения здоровья и снижения качества жизни на протяжении лет или десятилетий до того, как они в конце концов вас убьют. Однако те же ХНИЗ практически неизвестны в традиционных сообществах. Какое более несомненное доказательство может существовать тому, что мы многому можем у них научиться? Однако дело не так просто: нельзя просто предложить нам “жить традиционно”. Существуют многие аспекты традиционного образа жизни, которым мы определенно не хотели бы подражать, такие как постоянное насилие, частый риск голода, малая продолжительность жизни из-за инфекционных болезней. Мы должны понять, какие именно компоненты традиционного образа жизни защищают от ХНИЗ. Некоторые из них очевидны: это регулярная физическая нагрузка, снижение потребления сахара, — в то время как другие не столь ясны и все еще являются предметом споров (например, оптимальный уровень жира в рационе).

Имеющая место в настоящее время эпидемия ХНИЗ станет еще больше, прежде чем пойдет на спад. Как это ни печально, среди индейцев пима и жителей Науру она уже достигла пика. Особую тревогу теперь вызывают многонаселенные страны, в которых растет уровень жизни. Эпидемия может быть близка к своему пику в богатых арабских нефтедобывающих государствах, отстоять несколько дальше от пика в Северной Африке и лишь разгораться в Китае и в Индии, где худшее еще впереди. Другие страны с многочисленным населением, где эпидемия нарастает, включают Бангладеш, Бразилию, Египет, Индонезию, Иран, Мексику, Пакистан, Россию, Турцию, Филиппины и Южную Африку. Среди стран с меньшим населением, где также разворачивается эпидемия, — все государства Латинской Америки и Юго-Восточной Азии. Она только начинается среди почти миллиардного населения субсахарской Африки.

Однако мы не обречены на неудачу в своей борьбе с ХНИЗ. Только мы сами “изобрели” наш новый образ жизни, так что вполне в наших силах и изменить его. Некоторую помощь в этом окажут исследования в области молекулярной биологии, направленные на выявление связи конкретных факторов риска с конкретными генами и таким образом выявление для каждого из нас тех опасностей, к которым наши гены делают нас подверженными. Впрочем, общество в целом не обязано дожидаться результатов исследований и появления волшебной таблетки или изобретения низкокалорийных картофельных чипсов. Уже ясно, какие перемены минимизируют многие (но не все) риски для большинства из нас. Эти изменения включают отказ от курения, регулярные физические упражнения, ограничение потребляемых калорий, алкоголя, соли и соленой пищи, сахара и сладких газированных напитков, насыщенных и трансненасыщенных жиров, консервированных продуктов, масла, сливок и красного мяса, увеличение потребления клетчатки, овощей и фруктов, кальция и сложных углеводов.

Другой простой способ — есть более медленно. Как ни парадоксально, чем яростнее вы набрасываетесь на еду, тем больше съедаете и тем самым набираете вес, потому что быстрое поглощение пищи не оставляет времени на выделение гормонов, ограничивающих аппетит. Итальянцы худощавы не только из-за своего рациона, но и потому, что подолгу засиживаются за застольной беседой. Все эти перемены могли бы избавить миллиарды людей по всему миру от судьбы, которая выпала индейцам пима и островитянам Науру.

Эти советы так банальны, что неловко их повторять. Однако повторить истину полезно: мы уже знаем достаточно, чтобы испытывать надежду, а не отчаяние. Повторение только подчеркивает: гипертония, “сладкая смерть” — диабет и другие ведущие современные убийцы убивают нас только с нашего собственного разрешения.

После длившейся несколько месяцев экспедиции на Новой Гвинее, которые я по большей части провел с новогвинейцами в джунглях, мое эмоциональное возвращение обратно в современный индустриальный мир состоялось не в аэропорту Порт-Морсби, с описания которого я начал эту книгу. Дело в том, что во время долгого полета в Лос-Анджелес я воспользовался возможностью разобрать свои полевые записи, вспомнить ежедневные происшествия в джунглях, так что мысленно я все еще оставался на Новой Гвинее. Эмоциональное возвращение началось у ленты получения багажа в аэропорту Лос-Анджелеса и продолжилось, когда я, встретившись после получения багажа со своей семьей, ехал домой по автостраде №405, а потом сражался с грудами писем, накопившимися на моем столе. Перемещение из традиционного мира Новой Гвинеи в Лос-Анджелес вызвало у меня противоречивые чувства. Какие же?

Первое и основное чувство — радость и облегчение оттого, что я снова вернулся к жене и детям. Соединенные Штаты — мой дом, моя страна. Я здесь родился и вырос. Многие американцы — мои друзья, которых я знаю 60-70 лет и которые разделяют мою жизнь, мою культуру и многие мои интересы. Я всегда буду говорить по-английски лучше, чем на каком-либо другом языке. Я всегда буду понимать американцев лучше, чем понимаю новогвинейцев. Наконец, Соединенные Штаты обладают несомненными преимуществами в качестве основного места базирования. Я всегда могу ожидать, что получу здесь достаточно продовольствия, обеспечивающего физический комфорт, буду находиться в безопасности и проживу почти вдвое дольше, чем средний новогвинеец, ведущий традиционный образ жизни. Здесь мне гораздо легче удовлетворить мою любовь к западной музыке и преуспеть в качестве писателя и ученого-географа. Все это причины того, что я предпочитаю жить в Соединенных Штатах. Как ни люблю я Новую Гвинею и новогвинейцев, я никогда не думал о том, чтобы переселиться туда.

Совсем иные чувства обуревают меня, пока я выруливаю из аэропорта Лос-Анджелеса на автостраду №405. Всюду вокруг только асфальт, здания, автомобили. Звуки, которые я слышу, это шум машин. Иногда, хотя и не всегда, сквозь смог бывают видны горы Санта-Моника, поднимающиеся в нескольких милях к северу от аэропорта. Не может быть большего контраста с чистым воздухом, разнообразными оттенками зелени густых джунглей, хором сотен птичьих голосов Новой Гвинеи. Я автоматически приглушаю остроту своих чувств и эмоций, зная, что они останутся приглушенными большую часть следующего года, до моей следующей поездки на Новую Гвинею. Конечно, нельзя делать обобщений о различиях между традиционным и индустриальным миром, просто сравнивая джунгли Новой Гвинеи и автостраду №405. Преимущества красоты и эмоциональной открытости обратились бы в свою противоположность, если бы я возвращался в США, проведя несколько месяцев в столице Новой Гвинеи Порт-Морсби (одном из самых опасных городов мира), а местом назначения был бы не Лос-Анджелес, а наш летний дом в великолепной долине Биттеррут в горах Монтаны под сенью заснеженных лесистых пиков. Тем не менее существуют убедительные причины того, почему я выбираю именно Лос-Анджелес в качестве своей основной базы, а джунгли Новой Гвинеи и долину Биттеррут оставляю только для путешествий. Однако преимущества Лос-Анджелеса обходятся дорого.

Возвращение к городской жизни в Соединенных Штатах означает возвращение к цейтноту, строгому расписанию, стрессам. Сама мысль об этом вызывает у меня подъем артериального давления и ускорение пульса. В джунглях Новой Гвинеи не нужно следить за временем, не нужно соблюдать расписание. Если нет дождя, я каждое утро выхожу из лагеря перед рассветом, чтобы услышать пение последних ночных и первых утренних птиц; однако если идет дождь, я остаюсь в лагере и жду, пока дождь кончится — а кто знает, когда это случится... Новогвинеец из соседней деревни вчера пообещал мне, что посетит наш лагерь “завтра”, чтобы сообщить мне названия птиц на местном языке; однако у него нет наручных часов и он не может сказать точно, когда придет. Может быть, это будет и в другой день...

А в Лос-Анджелесе жизнь подчиняется строгому расписанию. Мой ежедневник сообщает мне, что я буду делать в такой-то час такого-то дня; многие записи говорят о делах, назначенных через месяц или через год. Электронные письма и телефонные звонки непрерывно поступают каждый день, и приходится постоянно составлять списки срочных ответов.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я постепенно отказываюсь от тех предосторожностей в отношении здоровья, которые соблюдал на уровне рефлексов на Новой Гвинее. Я больше не держу закрытым рот, пока принимаю душ, чтобы не заразиться дизентерией, слизнув каплю зараженной воды. Я не должен больше так часто и тщательно мыть руки и следить за чистотой тарелок и ложек в лагере и за тем, кто к ним прикасался. Я больше не должен беспокоиться о любой царапине на коже, чтобы она не превратилась в язву. Я перестаю еженедельно принимать таблетки против малярии и носить с собой три разновидности антибиотиков (нет, все эти предосторожности — не проявление паранойи: пренебрежение любой из них может иметь серьезные последствия). Я больше не думаю со страхом, не окажется ли боль в животе симптомом аппендицита — ведь из глубины джунглей я не смогу вовремя добраться до больницы.

Возвращение в Лос-Анджелес с Новой Гвинеи означает для меня большие перемены в моем социальном окружении: гораздо менее постоянное, менее прямое и интенсивное взаимодействие с людьми. В часы бодрствования в джунглях Новой Гвинеи я почти всегда нахожусь в нескольких футах от новогвинейцев и готов с ними разговаривать, сидим ли мы в лагере или выходим из него, высматривая птиц. Когда мы разговариваем, мы сосредоточены друг на друге; ни один из нас не отвлекается на послания по электронной почте или сотовому телефону. Разговоры часто переключаются с одного языка на другой в зависимости от того, кто в данный момент находится в лагере, и я должен знать по крайней мере названия птиц на разных языках, даже если говорить на них не умею. В отличие от этого в западном обществе мы проводим гораздо меньше времени, напрямую разговаривая с другими людьми. Вместо этого, по некоторым оценкам, средний американец проводит восемь часов в день перед экраном (компьютера, телевизора или мобильного устройства). Из того времени, которое все же приходится на взаимодействие с другими людьми, большая часть уходит на непрямое общение: по электронной почте, по телефону, посредством различных текстовых сообщений или (во все меньшей степени) бумажных писем. В основном все мои контакты в Соединенных Штатах происходят на единственном — английском — языке; я считаю, что мне повезло, если удается поговорить на каком-то другом хотя бы несколько часов в неделю. Конечно, эти различия не означают, что я лелею воспоминания о новогвинейском обычае прямого, постоянного, сосредоточенного общения на многих языках: излишне разговорчивые новогвинейцы могут и раздражать, а не только очаровывать (как, впрочем, и американцы).

После 50 лет перемещений между Соединенными Штатами и Новой Гвинеей я выработал компромисс и успокоился. Физически я провожу в Соединенных Штатах и других промышленно развитых странах около 93% своего времени и лишь 7% — на Новой Гвинее. Но эмоционально я все же посвящаю много времени и размышлений Новой Гвинее, даже когда я физически в Соединенных Штатах. От яркости Новой Гвинеи было бы трудно отвлечься, даже если бы я этого хотел. Попасть на Новую Гвинею — все равно что заглянуть мельком в многокрасочный мир, по сравнению с которым остальной мир кажется серым.