Чтение онлайн

Конечно, А. Д. Сахаров говорил «не то». Не поддерживал официальные предложения нашего советского военно-промышленного комплекса, выдвигал свои нетривиальные соображения по термоядерному вооружению.

Сахаров всегда говорит «не то». В этом особенность его статей, его речей, его мышления. И в этом особенность его дара. В сущности смысл гения, определение гения в том и состоит, что он «не то». Не то что обычное мнение, обычное в'uдение. Способность видеть мир не так, как его видят другие, видеть по-своему, присуща именно великим художникам, ученым, философам. Благодаря этому иному, «неправильному» взгляду нам открывается многообразие и объемность мира. Начав свою самостоятельную научную работу по проблемам управляемой термоядерной реакции, Андрей Дмитриевич Сахаров проявил это самое умение увидеть проблему «чуть» иначе, чем все другие. Конечно, слово «умение» не точно. Этому нельзя научиться. Для таланта многое значит природная способность плюс умение добросовестно, много работать. Тут слово «умение» уместно. Великие же ученые, так же как и великие художники, осуществляли себя через какие-то иные качества. Скорее, это — озарение, это иное устройство хрусталика, иная оптика души, никому больше не присущая.

Андрей Дмитриевич Сахаров взошел в нашей отечественной физике как звезда первой величины. По своим задаткам, по зачину, по результатам он сразу зачислен был в разряд физиков мирового класса. Конечно, секретность, вернее сверхсекретность, работ над термоядерным оружием мешала нормальному научному общению, мешала публикациям. Сахаров не мог бывать на международных симпозиумах, его не знали, о нем не могли узнать. Секретность губительна для науки, сверхсекретность Сахарова приковывала его цепью, и остается лишь поражаться, как, несмотря на все, могло взмыть творчество ученого, поднять его так высоко, а главное — сохранить в нем независимость ума и духа.

Семья, происхождение, затем личность его руководителя, человека исключительной чести и порядочности, Игоря Евгеньевича Тамма, многое определили в нравственной стойкости Андрея Дмитриевича.

Работы Сахарова не ограничивались только военными темами, ему удавалось вырваться за «служебную территорию».

Из автобиографической статьи, которая открывает сборник, трудно представить значение научных работ Сахарова как физика-теоретика, масштаб его деятельности. Надо заметить, что со времен Менделеева и И. П. Павлова мы можем гордиться совсем считанными именами подобного калибра. Среди физиков это, по-видимому, в первую очередь П. Л. Капица и А. Д. Сахаров. Я это к тому, чтобы представить себе уникальность такого дарования. Недаром даже при нашей весьма произвольной системе награждений Сахаров к 1962 году получает третью Звезду Героя Социалистического Труда.

Исключительно удачно складывалась его научная карьера. Обласканный, преуспевающий, — казалось бы, что ему еще нужно, сиди и занимайся любимым делом, следуй своему счастливому призванию. Ему с основанием приписывали решающие заслуги в создании ядерной мощи державы. И мирной, и особенно военной мощи. Все это надо представить себе, чтобы оценить переход от такого признания и благополучия, я бы сказал, от наивысшего признания — к наибольшей отверженности, от вершины к бездне. За каких-нибудь шесть-семь лет одна за другой акции, столкновения приведут его к 1968 году, к написанию книги «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Крамолой было то, что она пошла «самиздатом», еще хуже, что ее стали широко издавать за границей. С этого, собственно, и начались репрессии. Терпение властей кончилось. Сахарова отстраняют от секретных работ. Это никак не остановило его. Процесс продолжался и в конце концов закончился в 1980 году ссылкой в Горький.

Из «отца водородной бомбы» он стал «диверсантом», «предателем», «провокатором», «отщепенцем», «антисоветчиком». В чем только его не обвиняли, какую только брань не вешали на него. Вся пропагандистская машина огромной страны с 1973 года обрабатывала общественное мнение, всех граждан страны, все было пущено в ход — радио, телевидение, газеты и журналы, книги, лекторы, фотоматериалы, — чтобы заклеймить Сахарова, сделать его чуть ли не «врагом номер один». На Рейгана, на профессионалов-антисоветчиков не затрачивали столько усилий, как на этого кабинетного ученого, человека с тихим голосом, не имеющего в своем распоряжении ничего, кроме мысли. В течение четырнадцати лет, вплоть до того декабрьского дня 1986 года, когда М. С. Горбачев позвонил Сахарову в Горький и сказал, что принято решение о том, что можно вернуться в Москву, никому, нигде в пределах страны не разрешалось ничего сказать в защиту Сахарова.

Пропаганда, конечно, делала свое дело. Пропаганда и привычный страх. Это было летом, в августе 1973 года, в Дубултах. На пляж кто-то пришел с номером газеты и вслух зачитал письмо группы академиков против Сахарова. Не помню уже, что они там требовали, то ли исключить его из Академии наук, то ли судить. Помню другое, как один из слушавших, известный физик, тоже академик, вдруг всполошился: «Почему ж они меня не включили в число подписавших, они же знают, что я здесь!» Он всерьез был обеспокоен тем, что его «забыли», нет ли за этим чего-то угрожающего ему. Причем это был настоящий ученый, который отлично знал цену А. Д. Сахарову, гордости нашей Академии.

Вот какие царили нравы. И надо отдать должное А. П. Александрову и П. Л. Капице, не знаю кому еще в Академии, — воспрепятствовали, не допустили такого позора, не допустили исключения.

О чем же писал Сахаров, что вызвало ярость наших идеологов, и особенно властей? Читая его статьи сегодня, при самом внимательном рассмотрении невозможно найти ни антисоветской пропаганды, ни клеветы, ни диверсии, ни призывов к агрессии против нас, ничего из того, в чем его обвиняли. Вот они, работы тех лет, давайте сравним их с выступлениями наших руководителей — Брежнева, Суслова, Гришина, Громыко, идейных и прочих начальников, которые высылали Сахарова, напускали на него наших теоретиков и публицистов. У кого вернее анализ? Кто больше заботился о мире, о стране, о людях?

В Памятной записке 1971 года Сахаров поднимает вопрос о гласности, о законе, обеспечивающем беспрепятственное право на выезд за границу и возвращение. Он разбирает проблему прав человека. Он бесстрашно вскрывает психологию высшего слоя партийно-государственного аппарата, который цепко держится за свои явные и тайные привилегии. Он выдвигает конкретные меры для духовного оздоровления страны. Почти все предложения Сахарова вошли, спустя пятнадцать с лишним лет, в программу перестройки — стали или становятся реальностью.

«Бесплатный характер здравоохранения и образования — не более чем экономические иллюзии в обществе, где вся прибавочная стоимость экспроприируется и распределяется государством».

Так раскрывает Сахаров механизм бесплатности, которым до сих пор манипулирует наша пропаганда. Его даже ранние работы семидесятых годов имеют не просто исторический интерес, вызывают не только удивление — «ах, какой провидческий ум, какая дальновидность!», — нет, это актуальный анализ противоречий нынешнего развития и проблем нового мышления.

Почему так ополчились на Сахарова? Если бы он выступал с разоблачением прошлого, преступлений сталинизма, политики репрессий, все это не могло вызвать такой ярости, как его, казалось бы, простые, демократические предложения, Они обнажали перед всеми мертвящее доктринерство брежневского правления, его фальшь и демагогию, бесправие человека, беззаконие всей жизни народной. Сахаров с неумолимой логикой научного метода раскрывал бесплодные наши подходы к проблемам разоружения. Он показывал лживость наших разговоров о правах человека. Короче говоря, он вмешивался! Он позволял себе указывать правителям, что надо делать, и показывал, как плохо и глупо (!) они управляют и экономикой, и внешней политикой, и внутренней. И это оказывалось и убедительно, и доказательно, и куда прогрессивней и конструктивней, чем речи и планы профессиональных наших вождей. В прямую полемику вступать с ним избегали, пытались пренебрежительно высмеять — куда, мол, суется этот физик, что он понимает, он невежда, профан в политике и т. п. Но Сахаров не умолкал. Это, конечно, было нестерпимо. Тем более что мировая общественность жадно прислушивалась к одинокому спокойному голосу этого человека.

«Что касается Советского Союза, то реформы, которые собирается осуществить цезарь Сахаров, добравшись до власти, означают по существу установление капиталистических порядков: „Частичная денационализация всех видов деятельности, может быть исключая тяжелую промышленность, главные виды транспорта и связи… Частичная деколлективизация… Ограничение монополии внешней торговли…”» Так написано в книге Н. Яковлева «ЦРУ против СССР».

Поскольку политическое разоблачение Сахарова как-то не получалось и, чем дальше, тем менее убеждало, то пустились на самые примитивные, низменные способы: «много денег получает, жена сионистка, и вообще он связан с сионистами, может он их агент». Дальше еще гаже, уже шли намеки подлейшие и на Сахарова, и на его жену. Не случайно Андрей Дмитриевич, человек в частной жизни кроткий, терпеливый, гуманнейший, где-то встретив Н. Н. Яковлева, автора одной из мерзейших книг (а потом — статей), подошел к нему и сказал примерно так: «Извините, я вам должен дать пощечину» — и дал. Как мне показалось, когда Андрей Дмитриевич рассказывал об этом, — не за себя дал, а защищая честь своей жены, фронтовика, человека мужественного и сердечного.