Чтение онлайн

– Эй, это не твоя сифа? – Смелков, жирноватый, ростом с семиклассника детина, пнул что-то, похожее на мокрую тряпку, по направлению ко мне. Тряпка скользнула по полу под вешалкой и остановилась у ног. Синяя материя с отпечатками подошв, темными пятнами и дырами, в которые беззащитно лезло что-то грязно-белое, показалась странно знакомой. Наверное, узнавание, смешанное с неверием, отразилось на моем лице, так что приматы снова заржали. Я наклонился и осторожно поднял отяжелевшую от влаги «сифу». Еще утром это была куртка – та самая, что мама купила к началу школьного года. Кровь бросилась в голову, заполняя уши шумом, заглушавшим идиотский гогот чмырей.

– Так все-таки твоя, – протянул Смелков, ухмыляясь во всю ряшку. – А спасибо сказать? Мы тебе тут помогли, в натуре…

Нового взрыва смеха я почти не расслышал. Сашка стоял у решетки, отгораживавшей раздевалку от рекреации первого этажа, и переводил огромные удивленные глаза с меня на пятиклассников и обратно.

– Это ты сделал, Андрюха? – удивительно, но голос у меня не дрогнул. И реветь не хотелось. Хотелось совсем другого, и от этого острого и раскаленного желания сжимались кулаки и ноги пружинили в коленях, но не для того, чтобы бежать…

Шаронов, неразлучный с Андреем Смелковым, как сиамский близнец, услышал, наверное, что-то новое в моем голосе и неуверенно хихикнул:

– Да мы ее на полу нашли…

Но вот друган его подвоха не почуял.

– А что, если я?! – Он пригнулся, пролезая под вешалкой, и встал напротив меня, уверенно ухмыляясь. Остальные двое последовали за ним. – Ну, что ты мне сделаешь, чмо?

Я видел, что глаза Сашки стали еще круглее, удивление в них сменилось страхом, раскрасневшиеся от жары щеки побледнели.

– Левцов Лиан – Повелитель обезьян! – завел с заднего плана Петюнчик.

– Сифе Лиана нассали в карман! – поддержал вторым голосом Шарик, неверно расценивший мое молчание.

Внезапно я понял, почему останки куртки были мокрыми, и откуда шла всепроникающая едкая вонь. В голове что-то лопнуло и тихо осыпалось, щекоча макушку под волосами. Я с трудом отвел взгляд от Сашки, влипшего в решетку, прижимая к груди ранец на манер щита. Глаза скользнули по полупустой вешалке и замерли на здоровенном сапоге, торчащем из мешка для сменки. У него была толстая рифленая подошва – чтоб по льду не скользил, а еще висел он очень удачно – на траектории, соединявшей меня и разошедшихся лириков.

– Сифе Лиана нассали в кар… – все еще орал Смелков, когда сапожище впечатался в челюсть, сворачивая ее на сторону.

Сила удара развернула чмыря и бросила на решетку. Мне снова повезло – Андрюха влетел носом прямо в стальной, крашеный желтым прут. Взвыл со всхлюпом, по которому все поняли, что я пролил первую кровь. Белые лица и разинутые рты Петюнчика и Шаронова, как в замедленной съемке, проплыли мимо. Я обнаружил себя вцепившимся в вихры обвисшего на решетке Смелкова и снова и снова вламывающим его лбом в облупившиеся прутья.

На этом месте режиссер вроде Бломкампа обязательно сделал бы стоп-кадр. Нервная учительница в тонкой оправе: «Лиан всегда был робким, замкнутым мальчиком. И вдруг – такая жестокость! Правда, видно, говорят, в тихом омуте…» Стесняющаяся хорошистка: «С ним не водился никто, только задирали. Вот он и взбесился. Сами виноваты! А по-моему, он герой… вот!» Потрясенный одноклассник: «Да он вообще… Маньяк! Мы чего? Мы помочь хотели… А он как зыркнет, как кинется! Одно слово…»

– Псих!

Не помню уже, кто первый это крикнул. Какая-то девчонка визжала за кадром: «Мамочки, убивают!» Краем глаза я заметил, как от стола у школьных дверей ломанулся к раздевалке охранник. Опасаясь атаки Андрюхиных дружков с тыла, я развернулся и метнул Смелкова на пол – откуда только силы взялись? Тяжелая туша смела Шарика с ног. Петюнчика я не достал – он забился между двумя пальто и там тихо ссал в штаны. Охранник ввалился в дверь раздевалки, на вираже чуть не сбив Сашку с ног. Я повис на облысевшей вешалке. Качнулся по-тарзаньи и опрокинул стальную стойку на спину Андрюхи, пытавшегося отползти от потоков Петюнчикова ужаса. Чмырь заорал как резаный, когда крючки пригвоздили его к полу. Пока охранник возился с вешалкой, стараясь не поскользнуться в луже мочи, я перелез через решетку и был таков. Сашке пришлось идти домой самому.

По школе долго потом ходили слухи о том, как я «маньячил» и ссал поверженному Андрюхе на спину прямо на глазах охранника. Из школы меня не поперли только благодаря слезным мольбам матери и отличной характеристике со старого места учебы. От Гены мне досталось гораздо больше, чем Смелкову от сапога, решетки и вешалки вместе взятых. Но я уже стал Психом – чморить меня внезапно стало опасно. И хотя одноклассники все еще проходились на мой счет, никто больше не решался бросить вызов прямо в лицо. Другое дело – подонки Факоффа: десятиклассники, для которых драка как соль на хлеб…

Физичка Софья Моисеевна, она же Масяня, лично сопроводила меня до кабинета завуча. Шли мы молча, только квадратные каблуки тупоносых туфель учительницы по-армейски впечатывались в пол. В приемной с тандемом компьютер-секретарша Масяня воткнула меня в промятый диван, а сама скрылась за бежевастой дверью. На стенке напротив дивана висели веселенький календарь с кошками и портреты неопределенных деятелей науки. Двое из них тужились закрыть бородами темное пятно, выделявшееся на фоне выгоревших обоев. В свое время, наверное, там щурился Ильич, а достойной замены найти ему не смогли. Теперь полоскам и цветочкам предстояло выгорать вокруг деятелей.

Физичка появилась из кабинета и, приглашающе придерживая дверь, объявила:

– Левцов!

Вступая в логово ведьмы, я подумал: «Отчего на двери еще никто не повесил табличку “Оставь надежду, всяк сюда входящий”?» Однажды Сашка, зачитывавшийся ирландским фольклором, сообщил, что в древних сказаниях ведьмы всегда были рыжие и зеленоглазые. С тех пор я про себя Любовь Генриховну иначе не называл.

– Присаживайтесь, – проигнорировала завучиха мое скромное приветствие. Она всегда обращалась к ученикам на вы. Голос у нее был незабываемый – ледяной и металлический, как у робота, с противными скрежещущими нотками на подъеме. Когда ведьму доводили – что случалось крайне редко! – казалось, ее слова царапают что-то внутри, как ноготь классную доску.

– Что собираетесь дальше делать, Лиан Левцов? – глаза бутылочного цвета буравили меня, будто пытались добыть нефть из недр души.

– Не знаю, – честно ответил я, стараясь не мигать. Еще одной особенностью Любови Генриховны было необъяснимое умение держать взгляд, пришпилив им очередного ветрогона, пока тот не конфузился, смаргивал и стыдливо упирал глаза в пол.

– «Не знаю» – хорошо для детского сада, – взгляд завучихи заледенел, как «Смирновка» в морозильнике. – Вы в девятом классе, Левцов. Вам следовало бы подумать о своем будущем!

– Зачем думать о чем-то, чего у меня нет?

Кубики льда в бутылочных глазах чуть сдвинулись, но ведьма по-прежнему не мигала:

– Будущее есть у всех.

– Кого вы хотите обмануть? Себя или меня? Оставьте эти проповеди для Сидоровой с Козловым, поберегите связки.

Завучиха выпрямилась в кресле, будто ее на шампур насадили. Визгливость в голосе повысилась:

– Хотите казаться умнее других, Левцов?

– Да нет, куда уж мне. – Чтобы не моргнуть, я попытался представиться себе, как по стеклянным белкам Любови Генриховны путешествует вялая осенняя муха. – Единственная разница между мной и Сидоровой с Козловым заключается в том, что они нажрутся вдрабадан на первой встрече выпускников, запивая открытие, что жизнь не удалась. Я же на встречу не приду и не сопьюсь, потому что никакой новости для меня в этом нет.