Чтение онлайн

— Они не желают. Они требуют, чтобы мы сами к ним пришли.

— А больше им ничего не надо? Они у вас вообще всем командуют. Видно, вы, итальянцы, никогда не изменитесь. Ну что ж, тогда пойдем к ним.

— Господа, — говорит высокий представитель ООН, обращаясь к мужчинам, которые вот уже пять дней держат голодовку, — вы компрометируете демократию. Своими непродуманными действиями вы служите другой стороне, а на нас вы навлекаете позор. Мы приняли вас, мы содержим вас, мы прилагаем все усилия, чтобы помочь вам. И мне думается, что наше гостеприимство и дух свободного правопорядка налагает и на вас определенные обязательства. Господа, вы оставили за собой ад диктатуры и заслуживаете за это всяческого уважения, так не разменивайте же это уважение на глупые шутки. И не заблуждайтесь: даже самое демократическое государство не готово мириться с подобным поведением. Свободу надо защищать от анархии и хаоса. Когда вы были в опасности, мы чтили превыше всего ваши права, мы предоставили вам защиту, и вы с готовностью ее приняли. Это налагает и на вас некоторые обязательства, прошу серьезно об это подумать. Я настоятельнейшим образом рекомендую вам немедленно прекратить вашу голодовку. От имени Верховного комиссариата по делам беженцев я обещаю вам безотлагательное рассмотрение всех застрявших документов. Но до этого вам надлежит, господа, прекратить свою демонстрацию.

— Уважаемые господа, — это встал Константин, чтобы сказать от имени голодающих, — мы не готовы мириться с любым положением лишь потому, что вырвались из диктатуры. Вам известны условия в этом лагере, так что нет нужды о них рассказывать. Они бы могли быть и получше, но невыносимыми их отнюдь не назовешь. Для того, кто проведет здесь не больше нескольких недель. Но не для того, кто живет здесь годами. Есть дети, которые родились в этом лагере, они уже умеют говорить и ходить. Нам не хотелось бы, чтобы они в этом лагере стали взрослыми. Есть мужчины и женщины, которые так долго находятся в этом лагере, что утратили свою профессию. Беженцев систематизированно превращают в арестантов. Мы дадим вам срок, в течение которого все прошения, поданные ранее чем месяц назад, должны быть рассмотрены. А до тех пор мы продолжим голодовку.

Власти выдержали пятидневный срок, и на десятый день голодовка завершилась.

— Богдан, по-моему, нам не стоит дольше здесь торчать. Мы хотим уехать. Ты еще помнишь, о чем мы недавно уговорились? Мы бы охотно так и сделали. Ты не мог бы нам посодействовать?

Богдан кивает:

— Вы правы. Для вас так будет лучше всего. Кто хочет остаться в Европе, тому незачем оставаться в Пельферино.

В один из ближайших вечеров они прощаются со Стояном Великим, с Иво Шикагото, со всезнайкой Борисом, с беременной Мариной и ее красоткой сестрой, с двумя братьями-сапожниками, с Ассеном и его женой, с Ивайло, с Константином и другими голодавшими, которые еще не пришли в себя после всех мытарств. Яна и Васко лишь с трудом могут заснуть, а того труднее рано утром, еще затемно, разбудить Алекса. Они крадутся вниз по лестнице и у главного входа встречают Богдана. Обнимаются, и Богдан дает Алексу шоколадку. Чтобы было что погрызть и чтобы ты не так уж сразу позабыл дядю Богдана. С чемоданом в правой руке у Васко, чемоданом, который благодаря заботам Каритас снова потяжелел, они выходят из ворот, что отпер для них Богдан.

Двигаться вперед нелегко. Пару с маленьким ребенком иногда подвозят, но машины, в которые они садятся, едут, как правило, недалеко. Шофер показывает знаками: мне здесь сворачивать, мне здесь направо, ну, я уже приехал. Они вылезают, благодарят, оглядываются по сторонам, пробуют сориентироваться. Море осталось далеко позади, похолодало, местность тоже изменилась, и деревья здесь растут другие. Они видят заправочную колонку. Васко решает, что было бы неглупо остановиться там, где машины снова выезжают на шоссе. Они покупают кока-колу.

— Не понимаю, почему люди это пьют, — говорит Яна, отхлебнув глоток. — Противный вкус.

Васко выставляет большой палец, Яна молится, и вскоре перед ними останавливается…

— Алекс, что это такое? — Это «альфа-ромео». «Юлия-супер».

Он гордо держит бутылочку кока-колы, отец и шофер произносят названия каких-то мест, отец знаками подзывает их.

Они быстро продвигаются вперед, и легко, тоже благодаря советам Богдана, легче, гораздо легче, чем в первый раз, пересекают границу и осенним днем вместе с лучами закатного солнца попадают во вторую страну земли обетованной. Ровная гряда холмов за последние часы прекращается в острые, колючие горы. Яна тревожится о ночлеге. На всякий случай Богдан дал им немного денег, но чтобы не тратить так уж сразу. Авось их подберет какая-нибудь машина, которая поедет ночью. Она сидит с Алексом на траве и играет в кости, за ними раскинулись пастбища. Васко стоит на краю шоссе, вытянув руку. Машины проносятся мимо в снопах встречного света. Разглядеть что-нибудь очень трудно. Вспыхивают фары, и сразу за Васко резко тормозит зеленый фургончик. На боку у фургончика веселая корова рекламирует сыр. «Я выиграл! — кричит Алекс и пытается как можно шире распластать ладонь с костью, которую бросила мать. — Вот ты и моя, я тебя положу в карман, там и сиди». Васко разговаривает с бородатым шофером. Шофер добродушно кивает, перегибается через соседнее сиденье, открывает дверцу. Ему ехать через перевал и еще изрядный кусок дальше. «Ситроен», — говорит Алекс. Он стоит в кабине, зажатый коленями родителей, словно руководит поездкой. А шофер напевает и не глядит на своих попутчиков.

Дорога начинает подниматься. Как они здесь ухитряются обгонять, при таких-то поворотах, когда никакого обзора. Почти ни одна машина не задерживается без надобности позади фургона. «Ну и ползет же он», — жалуется Алекс. «Ты, может, пешком хочешь?» — спрашивает отец. «Вот психи», — говорит мать. К перевалу они подъезжают как раз на закате. Небо окрасило неяркой краской раздерганные облака, назад, к югу, и вперед, к северу, дорога круто идет под уклон, скрывается из глаз в высокогорных подъемах и спусках. Лишь на некоторых, весьма удаленных друг от друга местах заявляют о себе огни. Темнеет. В кабине они чувствуют себя вполне спокойно. Вскоре окружающий мир можно увидеть лишь при свете фар. Семейство садится плотней друг к другу, Васко обхватил правой рукой плечи Яны, она положила руку на голову Алексу, который откинулся назад, словно уснул. После двухчасовой езды человек за рулем зевает, что-то говорит и останавливается. И знаками велит им вылезать. Площадка для отдыха, огражденная балюстрадой, под которой шумит вода. Холод пронизывает до костей. Алекс идет с отцом пописать, Яна разминает затекшие ноги, обходит полукружье балюстрады, пальцы одной руки забираются в рукав другой и ползут к плечам. Она слышит, как захлопывается дверца. Васко еще застегивал ширинку, когда рядом взревел мотор, Васко быстро оборачивается. В свете единственного фонаря на этой безлюдной стоянке улыбающаяся корова приходит в движение. Он что, хочет поставить машину по-другому? Хочет развернуться? С чего вдруг? Тут показываются задние огни, Васко мчится за машиной. Мать бросается к Алексу. А отец останавливается. Фургон скрылся, его уже не догонишь. Васко тяжело дышит и силится понять, почему этот человек вдруг взял и уехал. Может, недоразумение какое? Нет, из-за какого такого недоразумения он мог бросить нас на этой заброшенной стоянке? Васко еще в нескольких шагах от Яны, и Яна кричит ему: мы оставили там чемодан. Чемодан. Ни у кого из них нет в руках чемодана. Быть того не может, чтобы этот тип ради дурацкого чемодана со старым тряпьем высадил их среди ночи в горах. Быть не может. Какой… какой… И вот они стоят втроем на границе света отбрасываемого фонарем. Яна плачет, Алекс крепко держит ее за руку. А Васко стоит неподвижно и пробует собраться с мыслями. Он подходит к балюстраде и пристальней вглядывается во тьму. На дне долины он видит скопление огней. Он знает, что расстояние обманчиво, что огни кажутся ближе, чем это есть на самом деле.

— Пошли к тому городку, — предлагает он.

Таксист едет, опустив до отказа стекла, лузгает семечки и сплевывает шелуху на полосу встречного движения, на лобовое стекло встречных машин. При этом он ведет счет попаданиям по какой-то своей, хитрой системе: за легковушку низшего класса — одно очко, за лимузин — два, за своего брата таксиста — три, за служебные машины — четыре. Наибольшее число очков приносит попадание в полицейский мотоцикл, это вершина в системе лузгающего семечки и сплевывающего шелуху таксиста, это для него высший балл, это его кросс, его триумфальная шестидневка, его победный гол в местной лиге, приносящий целых пять очков. Шофер смеется и подмигивает, в качестве целей не должны выступать — это он объясняет мне с помощью недвусмысленных жестов — местные женщины, чаровницы данного города… И снова он загружает себе в рот левой рукой очередную порцию семечек, правой же вращает в воздухе, дабы наглядно проиллюстрировать свое описание, он смеется во весь рот, показывая беспорядочно растущие зубы, а ногами он отплясывает на трех педалях, предоставленных в его распоряжение, пляшет сквозь толпу точно так же лузгающих семечки коллег, а те, со своей стороны, тоже стремятся к точному попаданию, и смеются, и не трогают женщин, дабы восхищаться ими в промежутках между боями, и смеются, показывая зубы, равных которым по недисциплинированности нет на всем белом свете, и смеются олимпийским сверканием золота в уголке рта… Шофер становится обеими ногами на тормоз, взвизгивает, как покрышки его машины, и почти бездыханный поясняет, что сидит за баранкой уже двадцать лет и что его рекорд на сегодня составляет триста шестьдесят очков. Само собой, на протяжении одной ездки.

Я снова проснулся. Заветное желание старой приятельницы, описание предстоящего маршрута, сделанное для меня лишь несколько дней назад провидицей будущего, и невинные развлечения шофера положили конец моей многолетней праздности, нет, лучше сказать, не праздности, а летаргии, постепенному погружению страстей в сон с наступлением холодов, до тех пор, пока они едва не задохнулись. После того как мы с ним проехали некоторое время, я прошу этого спортсмена доставить меня в аэропорт.

— Будем встречать кого-нибудь?

— Нет, сам полечу.

— Просто так?

Я улыбаюсь и распахиваю свой жилет. Изо всех внутренних карманов выглядывает больше пластиковых карточек и паспортов, чем у человека бывает родственников. Кредитные карточки и членские удостоверения, страховые полисы, бланки, приглашения и рекомендации. Здесь — посланник ООН, там — врач Европейского парламента. Правда, таксист все равно не знает, с кем он имеет дело, но смутно догадывается, что на заднем сиденье у него сидит не совсем обычный тип, поэтому он отказывается от дальнейших расспросов и теперь довольствуется лишь робкими взглядами, которые бросает в зеркало заднего вида. Я приказываю ему остановиться перед залом вылета, увлекаю его за собой и показываю ему черное, свисающее с потолка табло, на котором светятся названия чужеземных гаваней. КУДА? Таксист раздумчиво сует в рот последнюю семечку, выпячивает губы, надувает щеки и с шипением весьма эффектно выталкивает изо рта сдобренную слюной шелуху, которая попадает как раз в название того города, куда я и собираюсь лететь.

Меня будит произнесенное вслух название города — это объявили заход на посадку. Мы рушимся сквозь облака, и спинка моего кресла становится торчком. Первый взгляд, брошенный на чужую страну: буро-зеленые пространства, геометрически расчерченные, среди них — дороги, по дорогам катятся мелкие, пестрые самоцветы, словно их тянут за веревочку. Прибытие сверху да еще сразу после пробуждения не дает совершиться плавному переходу. Совсем иначе прибываешь на своих двоих, и этой форме прибытия я долгое время отдавал предпочтение, сперва из-за отсутствия иных возможностей, позднее — по убеждению: оно позволяет осознать постепенные изменения, когда земля становится красней, или рассыпчатей, или, может быть, песчанее, воздух начинает отдавать низинами или горами, или какая-нибудь долина вдруг оказывается насыщена близостью моря, когда каштаны остаются позади из страха перед оливами, и непонятность чужих голосов пугает. Покуда ты осторожно передвигаешься вперед, угрожающие слова теряют свою остроту благодаря жестам и выражению лиц, словно губы и язык спорят о том, как тебя следует встретить — улыбка настаивает на объятии, а звуки требуют изгнания. При постепенном приближении у тебя есть время ознакомиться с ошибками, которых следует избегать, есть возможность акклиматизироваться, привыкнуть к разреженному воздуху чужбины. К нему можно даже прикипеть сердцем. Прикипеть — если пешком, в седле, на лошади или на велосипеде. Но когда сидишь в купе, тут уже надо применять искусственные средства, приводить в порядок давление с помощью ускоренных языковых курсов, таблеток, перевода часовой стрелки в космополитических аэропортах, в транзитных залах безмолвного движения. Здесь человек не полагается больше на свой нос или на то, что сулит ему горизонт, здесь людская масса руководствуется пиктограммами, которые призывают повернуть направо или запрещают курение. С тех пор как землю можно объехать за восемьдесят дней, прибытие как таковое постепенно вымирает.

— Идите вперед, обгоните меня, у меня это обычно занимает больше времени.

Мне неприятно задерживать людей, особенно когда пограничный контроль происходит только в одном окошечке, а у меня за спиной начинает ворчать и шаркать ногами все растущая очередь.

— Вас зовут Бай Дан?

Я жду обычных, по-разному назойливых вопросов: что здесь имя, а что — фамилия? Мои ответы лишь усугубляют смятение. Бай — это знак уважения, своего рода отличие. Отличие — но за что? Ну знаете, это не так-то просто объяснить. Я специалист без специальности и пытаюсь достичь в своем деле наилучших результатов…