Чтение онлайн

Но еще раньше в творчестве Амаду начался новый баиянский цикл: в 1958 году вышел роман "Габриэла, корица и гвоздика", в 1961-м новелла "Необыкновенная кончина Кинкаса Сгинь Вода" и роман "Старые моряки, или Чистая правда о сомнительных приключениях капитана дальнего плавания Васко Москозо де Араган", объединенные под общим названием "Старые моряки". Затем последовали сборник повестей и новелл "Пастыри ночи" (1964), романы "Дона Флор и два ее мужа" (1966), "Лавка чудес" (1969), "Тереза Батиста, уставшая воевать" (1972), "Тиета из Агресте, или Возвращение блудной дочери" (1976).

Собственно говоря, обозначение "новый баиянский цикл" отчасти условно. Не всегда действие разворачивается на улицах и пляжах Баия. Герои "Габриэлы..." живут в том самом городке Ильеусе, центре зоны какао, "земли золотых плодов", имя которого стояло уже в заглавии одного из романов Амаду; Тереза Батиста и Тиета из Агресте странствуют по разным городам и землям, Тиета добирается даже до Сан-Пауло. Но где бы ни происходили события в этих книгах, рассказ о них объединен общим взглядом на жизнь, общим человеческим климатом. И всегда сохраняется преемственность по отношению к первому циклу романов о Баия. Быт народа Баия послужил моделью художественного мира Амаду. Опыт повседневного общения с рыбаками, моряками, грузчиками, работницами, рыночными торговками подсказал Амаду саму идею двойственности жизни и поведения людей. Ведь бедняки Баия воистину живут двойственной жизнью: усталые от нищеты, униженные и измученные тяжкой повседневностью, они становятся сильными и свободными творцами во время праздника, карнавала, танца. Тут уж они диктуют законы: те, кто вчера помыкал ими, в день праздника восхищаются и подражают их веселью.

Новые книги Амаду реалистичны в самом прямом, буквальном смысле слова - предельно жизнеподобны. Амаду умеет писать быт упоенно, с какой-то алчностью к материальным подробностям, умеет добиваться эффекта присутствия (об этом говорил Илья Эренбург в предисловии к одному из романов Амаду). Но как ни реальны, безусловно достоверны все детали рассказа, мы все же ощущаем, что находимся в особом мире, где все заметно сдвинуто и сгущено. Что-то должно произойти, вырваться наружу из скрывающей его дотоле будничной оболочки. Совсем как во время карнавала, когда несколько дней самые обычные люди живут необычной жизнью, обнаруживают невероятные, не иссякающие в течение этих дней силы, темперамент, энергию. И ведь здесь, в Баия, да и по всей Бразилии, карнавал - не результат ученых изысканий или художнической реставрации. Он вершится каждый год в свой срок.

Так и в книгах Амаду: идет обычная жизнь, копошатся смешные или жалкие фигурки (вспомним хотя бы капитана дальнего плавания Васко Москозо де Араган и прочих персонажей книги "Старые моряки"!) - сатиры в книгах Амаду предостаточно, то добродушной, то вовсе не добродушной. Эгоизм и низость властей, жадность и трусость мещан, душевная и умственная рутина, претензии и предрассудки псевдоученых и псевдодемократов - все это представлено в гротескной заостренности. Но сатирическим осмеянием дело не ограничивается. Подходит срок - и карнавальный взрыв отменяет обыденность. Он может быть совершенно фантастическим: бог Огун является на крестины сына бедного негра, мертвец воскресает, чтобы повидаться с друзьями. И иногда происходят не фантастические, но тоже невероятные события Кухарка Габриэла, на которой женился ее хозяин, сделав ее тем самым богатой и уважаемой в городе дамой, демонстративно изменяет ему и охотно возвращается к своему прежнему нищенскому положению. Все жители трущоб Мата-Гато вступают в бой с полицией и городскими властями. Над гаванью Белен-до-Гран-Пара проносится космических масштабов стихийное бедствие, разрушая все суда, кроме парохода "Ита", пришвартованного на все якоря незадачливым капитаном Васко. Так или иначе, в сказочной или в реальной, в массовой или в индивидуальной психологической ситуации, но происходит схватка. Столкновение между двумя силами. Между корыстью и бескорыстием, двоедушием и искренностью, манерностью и простотой, дружбой и эгоизмом. Между народными представлениями о жизни и действительной жизнью буржуазного общества. И тем самым - между национальной средой и вненациональным духовным стереотипом, выработанным современным капиталистическим обществом и распространяющимся повсюду, в том числе и в Бразилии.

Для воплощения этого столкновения, для характеристики участвующих в нем антагонистов писатель разработал оригинальную и органичную поэтическую систему. Во всех книгах Амаду, начиная с "Габриэлы...", сталкиваются два лагеря, два потока. Это отчасти напоминает двуплановость "Мертвого моря", но взаимоотношения быта и поэзии здесь гораздо сложнее. Поэтический план повествования уже не перенесен всецело в сферу легенды, он как бы обрастает "мясом" реальности, тонкие нити поэзии протягиваются в обыденную жизнь, отмечая в ней то, что соприкасается с глубинным движением народного сознания.

В произведениях "Старые моряки" или особенно "Доне Флор" быт и фантастика сталкиваются в непримиримой схватке. Они насквозь враждебны, противоположны, и только юмор может создать шаткое равновесие между ними. Так, юмор делает возможным "счастливый конец" в "Доне Флор".

В произведениях Амаду сверхъестественное связано с поверьями бразильских негров, с ритуалами их сохранившихся и по сей день особенно в Баия - культов. Конечно, негритянский культ привлекает художника не дремучими своими верованиями. Благодаря радениям кандомбле - сохранилось и сохраняется древнее народное искусство. Кандомбле - настоящий праздник фольклора: звучит изощренная дробь барабанов-атабаке (потом такую дробь под названием "боосанова" выбивают на всех эстрадах мира), поются старинные кантиги, кружатся в хороводе молоденькие жрицы иаво, а старые жрицы готовят для собравшихся пряные и острые блюда, шедевры баиянокой народной кулинарии, которая ведь тоже искусство. Кандомбле собирает бедняков, помогает им сплотиться, чувствовать себя вместе с родными по духу, с друзьями, помогает в трудных условиях сохранять коллективность быта и коллективность художественного творчества.

Кандомбле обожествляет танец: Бог здесь выражает свою милость не иначе, как даровав своему избраннику свободу и красоту движений; удалой пляс - знак присутствия Божества, благоволения Божества. И это отношение к танцу как прекрасному и счастливому дару окрашивает в книгах Амаду обыденную жизнь. Танец становится средством характеристики и оценки, танцем выражаются любовь и радость, облегчение и удовлетворение - все чувства человека.

Такую же роль играет в повествовании Амаду еда. Блюда, которые умеют стряпать только в Баия, участвуют во всех сюжетных перипетиях, во всех решающих событиях жизни героев Амаду. Приключения ожившего трупа Кинкаса Сгинь Вода развертываются в то время, когда друзья волокут его в порт, чтобы он, хоть мертвый, попробовал бы вкуснейшую мокеку, приготовленную Мануэлем.

Наконец, в книгу о доне Флор включены подробные рецепты баиянских блюд - на равных правах с переживаниями несчастной вдовы, потому что каждое блюдо, секрету которого дона Флор, руководительница кулинарной школы "Вкус и искусство", обучает своих учениц, напоминает сладкие и горькие минуты, пережитые с покойным мужем.

Баиянская кухня - одна из важных составных частей афро-бразильской народной культуры. Бразильские историки и этнографы тщательно изучили афро-бразильскую кулинарию как сферу проявления расового смешения. Известный этнограф Жилберто Фрейре указал на то, что негритянские блюда, введенные рабынями-кухарками в рацион белых колонизаторов, помогли португальцам адаптироваться к условиям тропиков. Баиянская кухня участвовала, таким образом, в процессе становления бразильской нации. Жоржи Амаду обращает внимание на другой, духовный аспект проблемы - на отношение народного сознания к наслаждению от еды. Народное сознание не только не стыдится этого наслаждения, но, наоборот, обожествляет его, включая в ритуал. Еда священна, она входит в праздник вместе с музыкой, песней, диковинными движениями танца.

Так же открыто и откровенно царствует в художественном мире Амаду чувственное наслаждение. Иногда критиков смущает безмятежная чувственность, которая разлита в поведении героев, в деталях женского портрета, в речи рассказчика. В романах и новеллах Амаду нет никакого нарочитого "обнажения тайн", к какому привыкли все знакомые с западной литературой. Сексуальное наслаждение для героев Амаду столь же естественно и необходимо, как удовольствие от еды, от физического движения.

Высшая, самая сладостная и мучительная точка воспоминаний доны Флор о ее первой любви - вечер в ресторане, когда Гуляка вытаскивает ее, смущающуюся и застенчивую, танцевать и оба танцуют так упоенно, что затмевают всех, и пара за парой останавливаются, уступая им место...

Танцем выражаются любовь и радость, облегчение и удовлетворение все чувства человека.

Вплоть до клеточек изобразительности проникает эта связь телесных удовольствий. Танец, еда, любовь сливаются в единый образ веселой вольной плоти.

В книгах Жоржи Амаду народная стихия, атрибутом которой являются свободная радостная плоть и свободный полет фантазии, сталкивается в непримиримой схватке с буржуазной средой и буржуазным миропониманием. Это столкновение доведено до открытого и программного противопоставления в романе "Лавка чудес". Кажется, что Амаду написал эту книгу потому, что решил объясниться до конца, начистоту. Тут нет фантастики, нет двойственности мотивировок, все абсолютно реально, и для вящей достоверности упоминаются подлинные имена современников и соотечественников Амаду. Конечно, Педро Аршанжо, протагонист "Лавки чудес", - фигура вымышленная, и вымышлена вся история запоздалого признания его этнографических трудов. Штрихи достоверности, хроникальности нужны лишь для того, чтобы подчеркнуть реальную важность спора, который ведет Педро Аршанжо.

Педро Аршанжо - двойник автора. Конечно, не в биографическом плане. Жизнь Аршанжо приурочена к первым десятилетиям нашего века: в начале 40-х годов нищим стариком он умирает на баиянской улице. Он двойник автора в самом главном - в отношении к жизни, в жизненной позиции. Ученый по призванию и дарованию, Аршанжо делает самую свою жизнь аргументом в научном споре. А спор этот естественно вырастает из его жизни, становится защитой всего родного, бесконечно дорогого для мастера Педро. Так у самого Жоржи Амаду: его книги вырастают из его жизни, из его бесконечной любви к своим землякам, к их древнему искусству, к их наивному и мудрому быту, в котором писатель участвует как равный, как всеми уважаемый мастер (подобно Педро Аршанжо, Амаду избран "оба" - старейшиной одного из баиянских капищ и восседает во время празднеств в почетном кресле рядом с главной жрицей). Книги вырастают из привязанности, а превращаются в убеждение, в позицию в том самом споре, который ведет в романе Педро Аршанжо, а в действительности вот уже много десятилетий ведет писатель Жоржи Амаду.