Чтение онлайн

— Что делать будем с этими мертвяками-нелюдями, капитан?

— Вернем их, откуда взяли, — ответил с суеверной опаской венецианец.

Так и вернули странные трупы волнам.

И вспомнил тогда Христофор слова проклятого брата Корвина о неведомых островах на закате, и опять подумал: может, и не зря вынесло их сюда, чтобы он мог увидеть их — мертвяков из того мира, который ничего о нас не знает?

А однажды — это было у Азор — их занесло сильным штормом далеко на запад, а потом накрыло полным штилем почти на семь дней. И вот на восьмой день этого самого штиля они попали в странную переделку: при безветренном небе и обвисших парусах море вдруг вспухло, подхватило их, и несчастную «Флор де ла Мар» стало довольно быстро относить все дальше от курса. Они угодили в Torrente vagabondo — Блуждающий Поток. Не помогали ни молитвы, ни проклятия: каррак несло, словно бумажный кораблик по ручью, все были бессильны. Капитан побелел как старый, выгоревший на солнце парус.

О странных течениях у Азорских и Канарских островов рассказывали в тавернах и на кораблях, часто привирая, но сходились на одном: что они то появляются, словно кто-то выталкивает их из глубины, то исчезают. Попасть в Torrente vagabondo считалось большим несчастьем, потому что обратить это движение вспять невозможно, и корабли уносит прямо в ад. Верили, что это случается с кораблем, в команде которого есть самый закоренелый грешник или тот, на котором лежит проклятье. Рекомендовалось сразу такого грешника найти и предать волнам: тогда поток «отпустит». Многие клялись, будто своими глазами видели, что так оно и бывало. Христофор заметил, что, судя по направлению, куда их относило, ад располагался на юго-западе.

Течение то замедлялось, то усиливалось. Матросы стали панически выкрикивать имена тех, кто, по их мнению, и был самым закоренелым грешником (главное — отвести от себя). Грешники, конечно, возражали. Начались драки, паника, и неизвестно, куда бы их занесло потоком, но капитан приказал выкатить ломбарду и направить прямо на палубу, где дрались и молились обезумевшие от страха люди. Дал выстрел поверх голов и рявкнул, перекрывая шум: «На колени, сволочи!» Ослушаться не посмел никто. Знали: венецианец злопамятен и умеет сживать со свету непокорных. Капитан подтолкнул вперед корабельного исповедника брата Ансельмо и приказал всем молить Пресвятую Деву о спасении. И опустился на колени сам. Ансельмо читал молитвы проникновенно и вкрадчиво, с опаской оглядываясь на капитана и на направленную на палубу ломбарду.

И только один человек, стоя на коленях на палубе «Флор де ла Мар», благодарил Небо, подавшее ему Знак. В этом Христофор был теперь уверен. Его окружали искаженные животным ужасом лица, а его желание узнать, куда несет их поток, росло и постепенно становилось сильнее страха. «Что, если поток несет не в ад? Что, если он указывает дорогу?» Ведь к неизвестной земле приплыть можно только новым путем — тем, которым все просто боятся плыть, как боялись заплывать за мыс Бохадор, веря легендам одна другой страшнее. «Завяжи глаза своему страху…»

Только к вечеру вернулся ветер. В том, что из потока все-таки удалось выбраться, не последнюю роль сыграли мореходный опыт и искусство первого «навигадора» Колона: он умело использовал для этого руль и треугольные латинские паруса, что жадно теперь заглатывали своими перекошенными ртами подувший, наконец, ветер. Когда опасность была позади, Христофор отметил местоположение «блуждающей реки» в небольшой кожаной книжечке (купил ее по случаю на рынке Риальто в Венеции) и запер ее на замок в своем моряцком рундуке.

Вот тогда и осенила его странная мысль: может, ему и впрямь подаются знаки? Может — все, что произошло и происходит с ним в жизни, — и то воскресенье в их доме в Савоне, и его побег в море, и встреча с Ксеносом, и мертвый отец на палубе, и едва не убившая его болезнь, и проклятый доминиканец — все это не было случайностью? И чем больше он думал об этом (а мысли эти стали непрошенно посещать его теперь довольно часто), странные и случайные события его судьбы переставали казаться совпадениями, все стало приобретать связность и смысл. По крайней мере так это виделось ему. А такие мысли, раз запав в упрямые человеческие головы, имеют свойство заполнять их целиком, независимо от того, насколько далеки они от реальности.

Всю жизнь так и плавать проторенными путями на «сахарниках» он, уж точно, теперь не собирался. Первоокрыватели новых земель становились знатными и богатыми в тот же день, когда им удавалось ступить на родной причал. Диого де Сильвес, открывший Азоры, капитаны Перестрелло, Тейшера и Зарка, первооткрыватели Мадейры и Порту-Санту! С каким благоговением и завистью произносили в Лиссабоне их имена! С завистью — чаще. Христофор решил хоть в лепешку разбиться, а разузнать доподлинно, как все это получилось у них, и если получилось у них — кто знает, может быть, и у него получится. Ночами он видел ее — эту взбухшую Черту в Океане, за которой и скрыто все, и которую еще никто не пересекал. Только бы стать первым, только бы не добрались до нее другие!

Он много думал о том, как заручиться королевской поддержкой. Это было самым трудным и самым главным. Без королевского покровительства подобная экспедиция невозможна. Вот об этом он сейчас и думал больше всего, и почти совсем не думал о том, скольких таких же моряков эта же идея оставила нищими и безумными.

На «Флор де ла Мар» он попросил расчет, и, когда выходил за ворота лиссабонского порта, план его на будущее был прост: пока найдет таверну для ночлега, которую посоветовали в порту, завтра утром расплатится с банкиром Джанотто Беррарди, после чего от заработанного должно было остаться еще на месяца два или три, если жить скромно, или даже четыре, если уж совсем скромно. А там видно будет!

Он шел по улице Rua do Ataida. Справа и слева от-него темнели подворотни, они вели в еще более узкие улочки-кишки, наполненные запахами, голосами, звуками чужой жизни.

Эти небогатые лиссабонские улицы грязными ручейками сбегали к Тагусу (или с отдышкой вползали на холм — смотря по тому, откуда идти). Христофор шел сейчас по брусчатке в гору. Город нарос на холме как опухоль — незванный, непрошенный, шумный. По обе стороны улицы тянулись ряды дверей: иные — закрыты, иные — распахнуты настежь, за ними видно, как хозяйки готовят у очагов — время обеденное, он сам только что ощутил голод. Вкусно пахло жареным мясом: до поста оставалось еще несколько недель. Он шел в этой круговерти говора, детского плача, мелодий фаду, что-то падало и разбивалось о каменный пол, кто-то смеялся, кто-то трогал струны, мяукали кошки, лаяли собаки, в одном из верхних окон слышались два очень разных голоса — женский, заходящийся в ругани, и мужской — низкий, ленивый, безразличный; соседки громко орали новости и сплетни с нависающих над узкой улицей балконов; брадобрей (он же и зубодер) с раскладным стулом на плече и перевязанными тряпкой гребнями и щипцами монотонно и громко объявлял о своих услугах; кто-то резко и настоятельно взывал «Мария!», но этой Марии, как видно, не было не только дома, но и вообще в Альфаме, потому что не услышать этого настойчивого и пронзительного зова, разносившегося по всей округе, мог только глухой или мертвый. Подводя эту какофонию под единый ритм, цокали, словно кастильские кастаньеты, по брусчатке копыта. Начало темнеть.

Вдруг Христофор почувствовал сильный толчок в спину, и, пока успел что-либо сообразить, впереди него пронеслась маленькая юркая тень и нырнула в ближайшую улицу-кишку. Он ринулся следом: карманник ловко срезал с его пояса кошель. Христофор, задыхаясь, все еще несся по зловонной улице, но уже понимал: догнать мальчишку в этом лабиринте невозможно. Пропали все его деньги, заработанные за полгода!

Из окна сверху вместе с руганью выплеснули на него какую-то гадость с очистками моркови и рыбьими плавниками. Он поскользнулся и, проехавшись задом по уличным нечистотам, ударился о забор, за которым слышалось глухое всхрапывание здоровенной свиньи и квохтание кур.

Еще сегодня утром бывший штурман каррака «Флор де ла Мар» Христофор Колумб был уверен, что ему подавались знаки избранничества самим Провидением, мечтал, что начинается новая, гораздо лучшая (не исключено, что даже великая!) пора в его жизни… А сейчас он сидел в грязи на безымянной лиссабонской улице, без единой монеты, с котомкой (в которой из имущества было всего ничего — острый нож, он же бритва, кусок мыла, полотенце, купленная недавно по случаю книга Марко Поло с иллюстрациями, смена одежды и обуви) и, чуть не плача от ярости, поносил вороватых лиссабонцев последними словами на всех языках, какие знал (а знал он таких слов немало). Оставалось только гадать, что за знак дала ему судьба на этот раз.