Чтение онлайн

"И, – продолжала Нана, недоумённо качая головой. – Хотите верьте, хотите нет, но одного вида крошечной бельевой пуговички достаточно, чтобы девочка побледнела, и ей стало плохо, а уж завидя наволочку с рядом пуговиц по одной из сторон, она начинает так ужасно кричать и плакать, что никак невозможно успокоить, пока не спрячешь от неё все пуговицы".

"Вундерлихь! 2 – пробормотала фройляйн Шелл сочувственно. – И что же, ничего нельзя сделать?"

"Ровным счётом ничего, – грустно ответила Нана. – Мы уже перепробовали всякое … уговоры, нагоняи, угрозы, наказания, даже касторку" (величайшую панацею Наны от всех бед, болезней и капризов) "– и везде неудача. А на днях, когда эта негодная девчонка Ольга запихнула пуговицу ей за шиворот, и в другой раз, когда по моему недосмотру положила её на славную толстую пенку, я думала, что Малышка умрёт прямо там, на месте".

"Шрэклихь! 3 – ахнула фройляйн Шелл. – Я непременно накажу Ольгу за это! Но что же Вы решили насчёт Малышки?"

"Положительно ничего, но я сообщила Доктору, и он предложил: 'Снимите все пуговицы со всего в детской и замените их ленточками и шнурками' ".

И таким образом бельевые пуговицы канули в Лету. Но Малышка никогда не переставала их ненавидеть и даже теперь, годы и годы спустя, просто зеленеет, видя их, – и пенки тоже.

Вместе с тем она любила зонтики, чайнички и цветы – необычное сочетание, снова заставлявшее Нану раз за разом озадаченно качать головой. Зонтики и чайнички всех оттенков и размеров стояли в детской рядами, ведь каждый норовил подарить их Малышке, чтобы осчастливить её, – и цветы тоже. А летом в Троицком – старинном родовом имении – Доктор, терпеливо нося её взад-вперёд среди розовых кустов и клумб, время от времени получал такой приказ: "Тикафауа" 4 . И когда он подчинялся, Малышка один раз снисходительно нюхала цветок и снова приказывала, но уже полюбившимся ей русским словом: "Бросить". И такая игра под названием "тикафауа – бросить" шла до тех пор, пока однажды мать, к своему ужасу, не обнаружила, что Доктор рвал и выбрасывал её лучшие цветы.

"Что Вы делаете, Дока? – довольно строго отругала она его, так как очень гордилась своими цветами и постоянно о них заботилась. – Вы, должно быть, сошли с ума, раз губите мои самые красивые розы, потакая Малышке! Впредь, будьте добры, собирайте только полевые цветы: маргаритки, одуванчики и тому подобное – ну, Вы сами знаете, – а иначе я очень рассержусь". И Доктор с унылым видом покорился.

Он был уверен, что Малышка станет плакать, протестуя и требуя розы, лилии и прочие роскошные цветы, и его сердце страдало, ведь он, любя эту кроху всей душой, по её просьбе достал бы и луну с неба, коли смог бы дотянуться. Но, к его удивлению, она и вовсе, похоже, не заметила подмены, оставаясь так же довольна игрой с полевыми цветами, как и с прежними.

В то лето Малышка начала медленно, но неуклонно вступать в период обычного человеческого осознания жизни. Ушли чудесные сны о других мирах и неповторимая музыка, убаюкивавшая её; вместо этого она каждый вечер с восторгом слушала старые английские песенки и частушки, напеваемые Наной высоким надтреснутым голосом, и встречалась в своих снах с людьми, животными, цветами и игрушками, окружавшими её днём.

Слова стали приобретать некий смысл, подчас счастливый и приятный, но иногда зловещий и пугающий, в зависимости от того, как они были произнесены. Выражения лиц, движения и жесты тоже становились красноречивыми, часто более красноречивыми, чем слова. К примеру, услышав новое слово, она мгновенно оценивала выражение лица говорившего, пытаясь проникнуть в суть сказанного. Завидев светлый взгляд и улыбку, она знала, что всё в порядке, что она в безопасности, и новое слово несёт в себе что-то хорошее, что-то, чего можно ожидать с нетерпением. Встречая же потускневшие или мрачные глаза без единого признака улыбки и сопутствующих милых морщинок, так обожаемых ею, она ужасалась от мысли про что-то скверное и противное, таившееся в новом слове и представлявшее угрозу.

Временами Нана, хмуро глядя на неё, произносила тяжёлым голосом: "Хорошая порция касторки тебе сегодня не повредит" (порой даже выговаривая по буквам: к-а-с-т-о-р-к-и, – чтобы нельзя было догадаться, о чём идёт речь), – но Малышка, понимая, тем не менее, что с ней вот-вот случится нечто ужасное, в беспомощном и безысходном отчаянии начинала безудержно рыдать. Но когда глаза Наны лучились, и она говорила лукаво: "А сегодня для моей Пташки сюрприз", – Малышка чувствовала внезапно захлестнувшую её волну счастья, отчего хотелось смеяться, хлопать в ладоши и радостно пританцовывать, – вовсе не из-за слова "сюрприз", пока мало что значившего и тут же вылетевшего из маленькой головки, но благодаря донесённому Наной дивному ощущению приближающегося чуда.

Слово "гроза" поначалу страшно напугало её, поскольку Нана, задрожав всем телом, бросилась закрывать окна, крича взволнованно: "Быстро положи ножницы. Нельзя держать железное в грозу", – и Малышка, не поняв ни одного из этих слов, отчётливо осознала сквозившую в них опасность, неожиданно проникшую вместе с оглушающим грохотом и ослепительными вспышками света в, казалось бы, знакомую, но внезапно сильно потемневшую комнату. Однако она испугалась лишь потому, что испугалась Нана. Если бы та, засмеявшись, вместо этого весело сказала "гроза" и стала бы, подобно зайчику, подпрыгивать при раскатах и повизгивать при всполохах, то Малышка бы тоже хохотала, скакала и визжала, находя всё это очень забавным. И так она продолжала бояться гроз, пока однажды во время одной из особенно сильных не пришел Доктор и, застав Малышку оцепеневшей от ужаса, сделал всё возможное, чтобы развеселить и рассмешить её, прогнав все страхи. После того случая она больше никогда не боялась грозы.

Тем летом все вдруг по неясной причине перестали звать девочку Малышкой, перейдя на имя Эра – сокращённое от Ирины, – все, кроме матери, которая всю свою жизнь так и называла её "Малышкой" или "Вишенкой".

"Назавтра будут чьи-то именины", – многозначительно заметила Нана, глядя на свою маленькую подопечную, сидевшую на полу и строившую домик из кубиков.

"А что такое именины?" – спросила маленькая Эра без особого интереса, так как в этот момент осторожно укладывала один кубик на другой, пытаясь построить самый высокий в мире дом для своей любимой бумажной куклы, королевы Вильгельмины.

"Ну, именины – это что-то вроде дня рождения, – объяснила Нана с хитрым огоньком в глазах. – Вообще-то это день чьего-то небесного покровителя. А раз твоя святая – Ирина, и её день – пятое мая, следовательно, это ваши именины".

"А-а", – протянула маленькая Эра безразлично, достигнув к тому моменту той стадии строительства, когда требовалось уложить крышу, что было делом деликатным и сложным, всегда требовавшим особенной осторожности, ведь малейшая ошибка могла привести к полному разрушению.

"И ты получишь подарки и всё прочее на свои именины ровно так же, как в свой день рождения", – продолжила Нана, и это объяснение сразу же произвело желаемый эффект. Резко подпрыгнув, маленькая Эра опрокинула самый высокий в мире дом, разбросав кубики по всему полу.

"Ой, подарки! А какими они будут? Когда их привезут? Сколько их будет?" – взволнованно кричала она, прыгая вокруг Наны и нетерпеливо дёргая её за зелёное фланелевое утреннее платье.

"Послушай, дитя, как же я могу ответить, – разве ты не знаешь, что всё это будут сюрпризы?" – ворчала та, притворяясь сердитой, но маленькая Эра понимала, что это всего лишь игра.

"Что ещё за сюрпризы и подарки?" – спросила мать, входя в детскую, сопровождаемая, как обычно, своей верной маленькой чёрной таксой Джери, трусившей за ней повсюду, куда бы она ни шла, и цокавшей длинными когтями по блестящему паркетному полу.

"О, Маззи, – восторженно воскликнула маленькая Эра. – У меня завтра именины! Какие будут подарки? Ну, пожалуйста, пожалуйста, расскажи мне, а то Нана не хочет!"

"Дай-ка подумать, – произнесла мать, устраиваясь в старое кресло-качалку и беря дочь на руки. – Прежде всего, мы спросим Джери. Ну-ка, Джер, сядь и сообщи нам, что назавтра получит наша Малышка".