Чтение онлайн

– Давайте, – охотно откликнулась Вика. – Я потихоньку его захвачу с собой, тем более что Юрий Петрович наверняка проспит до ужина, как сурок.

Здравая идея, хорошо хоть, что Вика понимает: ни к чему Талдыкину видеть всякие там диктофоны даже и теперь. Еще раз обменявшись заверениями о встрече через час, мы расстались.

Я отправился к себе передохнуть. Но это только сказано о физической, материальной части моего существа. Тело растянулось и расслабилось сначала в ванной, потом на широченной кровати, слишком большой для моей одинокой фигуры. А вот душевная, ирреальная моя составляющая, тревожно носилась или витала там, где вовсе нет никакого пространства, и не могла найти себе места и покоя. И все из-за Наташи. Я никак не мог угомониться мыслями. Она и Юрасик не шли у меня из головы. Я чувствовал, что начинаю уподобляться Тошке Ливадину с его законспирированной ревностью по любым мелочам, но ведь Тошка-то имел на это право! А я никаких прав не имел. Формально я состоял при Наташе заботливым другом, иногда на посылках, иногда для душевных бесед на неопределенные темы скуки ради, и еще очень редко служил могилой для откровений. Но ревность, как и любовь, существовали во мне помимо моей хваленой сильной воли. Как существует в теле подагра или насморк, хочешь – не хочешь, но есть. Вопрос только, как относиться к их присутствию, замечать или игнорировать. Я вовсе не склонен был, однако, считать себя ни «тварью дрожащей», ни, тем более, «право имеющей». Потому что там, где речь заходила о правах, воля непременно утрачивала свою чистоту и вступала в отношения и зависимость от внешнего к ней мира. Поэтому ранее только я сам и определил себе постороннее положение в своей любви к Наташе, не желая добиваться зеленого винограда и ленясь усилий. А теперь многое изменилось. И из-за смерти Ники в том числе. Я пока не собирался составлять явную конкуренцию Тошке, чтобы в честном соперничестве умереть или победить. Просто выпустил свое чувство из клетки, где умышленно его держал взаперти все это время, и далее был намерен полагаться исключительно на случай. В эти короткие мгновения у пожарного выхода я понял вдруг, чего хочу. Не знал только еще, как именно я хочу этого. Станет ли мне больно или плохо, а может, и наоборот, хорошо, это не имело никакого значения. Что-то вроде движения ради движения, когда оставаться на месте уже нет желания и повода. Никина смерть навела меня невольно на размышление, что для человека, причем абсолютно любого, все может окончиться разом и по непонятной причине, и дело тут не столько во внезапной смерти, сколько в нереализованных возможностях, отложенных на потом. Когда никакого завтра уже не будет. А я именно что по собственной прихоти жил этим завтрашним днем и был очень глупым святым, полагавшим свое бегство из «сегодня» за личное благо. Если я хочу любить Наташу, то и буду. В конце концов, чувство внутри меня касается только меня одного. И я открыл клетку. И, разумеется, вместе с ослепительной любовью, наружу выбралась дурманящая ревность. Зачем Наташа ходила к Юрасику? Внезапно в моей памяти всплыл эпизод с Тиграном Левановичем, хотя это было уж совсем ни при чем. Самое простое: Наташа ходила к Талдыкину объясняться, – что наверняка удовлетворило бы постороннего слушателя моего рассказа, – это самое логичное предположение я все же не принимал до конца. Потому что я в отличие от вас, только начавших вникать в мою историю, слишком хорошо знал Наталью Васильевну Ливадину, в девичестве Кузнецову. Но и об этом чуть позднее, в своем месте.

Полоса покоя, как и время, отпущенное на отдых, подошли к концу. Нужно было выбираться в холл, а оттуда – уже к столикам для пинг-понга, мирно, в тенечке, расположенным в дневное время прямо на лужайке у воды. Место открытое, но и в стороне от основных путей, что пролегают между пляжем, извилистым бассейном и пунктами удовлетворения желудочных потребностей. Мы видели всех и все видели нас, но никто не мешал друг другу, и никому ни до кого не было любопытного дела.

Играли мы битых два часа, пока солнце не стало потихоньку клониться вниз, к горизонту. Соседние игроки с иных столов давно разошлись восвояси. У меня в голове сделалось уже некоторое раздражение от бесконечного стука целлулоидного мяча, повторявшегося как метроном. Цок-цок, цок-цок, одуреть можно. Глаза, кажется, начинали косить. А Вике было хоть бы хны, еще и очки считала, а я думал лишь о том, сколько еще можно и скоро ли все закончится. Но уж зато Вика все время находилась у меня на глазах, да и вокруг полно присутствовало нежившихся на солнышке и праздношатавшихся отдыхающих, инспектор мог бы возрадоваться – инструкции его выполнялись со старанием.

Наконец и юная моя партнерша выдохлась тоже. Или ей надоело. Так или иначе, около семи часов по вечернему времени она подняла ракетку вверх, вроде как сложила оружие. Впрочем, очков она выиграла преизрядно, вынужден отдать должное. И с балкона уже маяковал Талдыкин, призывно махая руками, видимо, скучно ему стало одному в номере. Но Юрасику придется обождать, не зря я все же гонял с противным цоканьем этот дурацкий мячик.

– Вика, не забывайте, у нас осталось дело, – напомнил я девушке.

Агент из нее и впрямь был непутевый – Вика тут же схватилась за оттопыренный карманчик голубеньких шортиков-шаровар.

– Не здесь, что вы. Вон и ваш Юрий Петрович сверху глазеет, – указал я девушке на грозящую опасность. – Кстати, помашите ему в ответ или подайте на пальцах знак, что будете непременно скоро.

Вика последовала моему совету. Умильно подняла ладошку, как бы испрашивая «еще пять минут, и все». Юрасик кивнул снисходительно, потерял к нам интерес и вообще скрылся долой с балкона. Чего и требовалось добиться.

– Прогуляемся во-он туда. – Я указал на боковую сторону отеля, упиравшуюся в скалу, где было густо зелено от кустов и деревьев и где заканчивалась полоса цивилизованного пляжа.

Вика согласилась со мной, и мы пошли, не торопясь, словно прогуливались и случайно забрели. Однако нежелательных свидетелей нашей прогулки я не очень опасался, в воздух уже проникали сумеречные туманы, темнело на острове относительно быстро. Фигуры людей, и океанские воды, и прибрежные черные скалы начинали расплываться, зелень утрачивала свой цвет, превращаясь в серую, безликую, колышущуюся массу. Но солнечного света еще было достаточно, чтобы двум заговорщикам без помех включить диктофон, а уж на слух ныряющее в морскую пучину красноглазое солнце вообще повлиять не могло. Тем более я не относился к тому роду людей, кому недостаток зрения служит помехой для восприятия звуков. Мне не нужны были очки, чтобы слышать лучше.

В номер я вернулся около половины восьмого, перед ужином следовало еще взять в сейфе секретное письмо, так, на всякий случай, оставлять документ я не имел в виду. Я не боялся, просто не нужно было. Но тут же и передумал, в силу кое-каких практических соображений. Да и что стоит инспектору пройти двадцать метров по коридору? Однако следовало поторапливаться в ресторан – Фидель в своей непредсказуемости мог нагрянуть туда с минуты на минуту. И надо сказать, его ожидало много любопытного.

Наши давно сидели в ресторане, а я все прохаживался в лобби отеля, ожидая своего инспектора, и чем дольше, тем с все более с тревожным нетерпением. И был у меня повод. Несколько раз ко мне из ресторана выходил Юрасик и озирался по сторонам. И столько же раз, сколько появлялся, Талдыкин задавал мне один и тот же вопрос, на который я не в состоянии был дать ответ, но который беспокоил меня достаточно сильно. «Где Вика?»

Я только и смог сказать, что расстались мы возле бокового входа, ведущего мимо тренажерного зала и турецкой бани, и что Вика определенно направлялась к себе, да и куда еще ей было идти? Я не почувствовал нужды провожать ее по переполненному в тот час отелю. И к чему лишние слухи? Но сами понимаете, какие мною овладевали мысли. Я даже не знал, долго ли мне ожидать прибытия инспектора, и сильно рисковал остаться без ужина вообще, хотя еда теперь представлялась мне делом десятым. Я не паниковал и не впадал в нирвану дурных предчувствий, однако желал Фиделю появиться как можно скорее.

Как заблудившаяся птица над открытым морем кружил я по холлу «Савоя», уже и Тошка выходил меня звать, но я не шел. И вот, когда в сердцах был почти готов плюнуть и послать нерадивого инспектора подальше к чертям, а заодно и Талдыкина с его Викой, увидел на входе знакомую бороду взлохмаченного скотчтерьера. Наконец прибыл инспектор. И я на секунду задумался, как мне поступить в свое оправдание, оттого что главная свидетельница пребывает неизвестно где, и ничего лучше не придумал. А только потащил Фиделя за собой в ресторан и показал на наш стол.

– Вот, полюбуйтесь, – мы подходили все ближе, – все в сборе, а сеньориты Виктории нет. Только я не виноват. Я полдня ее пас на травке и потом проводил обратно до отеля.

– До отеля или до номера? – немедленно спросил Фидель.

Он, по всему видать, то ли озлился вдруг, то ли испугался, но ничто не помешало инспектору автоматически выполнять свои обязанности.

– До отеля, – признался я. Признался виновато. Но я же не профессиональный телохранитель, да и мало ли куда могла неожиданно запропасть эта недалекая умом девица? Пусть бы Фидель сам и ходил за ней по пятам и изнывал на жаре, гоняя туда-сюда пластмассовый мячик.

– Не драматизируйте ситуацию прежде ее разъяснения, – велел мне Фидель и вполне миролюбиво, да и какие у него могли быть ко мне претензии, в самом деле. – Возможно, ничего ужасно выдающегося и не произошло. – У инспектора все же присутствовала странноватая манера выражаться, оттого, скорее, что испанский не был его родным языком.

Тоша Ливадин хоть и удивился несколько, но пригласил Фиделя к столу. Инспектор отказался столь решительно, что недалеко было и до обиды. Но уж с его точки зрения сейчас это не имело значения.

– Где ваша подруга… ваша девушка, с которой вы прибыли? – сразу обратился он к Талдыкину, как если бы напал из-за угла. Я перевел.

– Так, блин… скажи ему, что сам ищу, – растерянно посмотрел на меня Юрасик. – Как вы играть пошли, так она не возвращалась, – добавил он с угодливой торопливостью. Я перевел обратно.

– Мне нужно осмотреть ваш номер, без промедления, – велел ему Фидель и взглянул на меня, мол, не тормози, объясни, в чем дело.

Втроем мы поднялись наверх, никого более Фидель с собой не приглашал, кроме того, приказал оставаться на своих местах за трапезой.