Чтение онлайн

Могло и выстрелить ружье с перепугу.

– Рукосуевский щенок-то? Признал вроде!
– смеется Хомяк в лицо Мишке.Бравый парень! Ну-ка пугни меня, ишо пугни!

А сам медленно подходит, ноги в ичигах кривые медленно переставляет, смеется.

– Ты, однако, титьку седни не сосал, а то беспременно моего сохатого завалил бы!
– Подошел прямо грудью на ружье.

Опустил Мишка ствол берданки, не выдержал - куда ему против Хомяка.

За ствол взял Хомяк Мишкино ружье, отвел ствол, выдернул берданку и в траву кинул. Раздался выстрел, у Хомяка и бровь не дрогнула, а Мишка присел, тут Хомяк сгреб его за волосы, приподнял... шмяк - затылком о кедру...

Из носа, из ушей побежали быстрые струйки крови, а как только опустила рука кудрявый чуб, повисла у Мишки голова, как у подбитого чиренка, упал он в траву, прямо Хомяку под ноги.

Будто запели комары, загудели и стали на лицо садиться.

– Подохотничал, сучонок?
– улыбнулся Хомяк. Наклонился над Мишкой, ножик из ножней Мишкин достал, посмотрел, в сушину сунул, лопнул ножик, как лучинка.- Тут тебе не в деревне. Там вы, гниды, хозяева, а сюда не наваживайтесь!
– Повернулся: собак нету, где-то по кустам, слышно, сварятся.

Нашел берданку Хомяк, поднял, затвор далеко кинул, а берданку в щепы изломал, кинул ближе к Мишке.

Чудно, оперившись свежими щепами, валяется берданка.

– Тут тебе тайга, вот и живи путем...

Отводя ветки, пригибаясь, ныряющим легким шагом уходил Хомяк по пади, мелькала и вскоре перестала мелькать его огромная среди людей, маленькая в тайге фигура.

Трепали где-то по кустам Хомяковы собаки Шельму, крикнул Хомяк своим собакам, еще крикнул: "У, падаль!" - хлопнул выстрел, в голос завыла, заголосила Шельма и пошла шкандыбать по кустам, уметывать...

Поднял гудящую голову, залитое слезами лицо Мишка, пели сытые комары. Слиплись волосы на затылке от крови, как от смолы; липкие, плохо гнутся пальцы, белыми щепами торчит из папоротника измочаленная берданка. Подумал Мишка, что стволу ничего не сделалось, ложу приделать можно будет, а посмотрел - и потекли обидные детские слезы: крив был и ствол, не было затвора...

Отохотился - где батя новую стрельбу возьмет?..

И вдруг в голове загудел громким басом жаркий комар, поплыло все в голове, побежала река, поползли, как вода по стеклу, зеленые кедры, мелькнули огороды, будто не в тайге на поляне лежал Мишка, а будто картошку внаклон копал, закружилась голова, и сунулся в огородную землю лицом...

И все лил и лил за окном осенний дождь.

Поили Мишку крепким бульоном, медвежьим салом, травными отварами, горячим молоком и сливками, бабушка от испуга шептала над ним, Зуиха. Приходили к отцу соседи, мелькали и размывались их лица, говорили:

– Не путем Хомяк исделал.

– Неззя ему попускать.

– Давно он деревне поперек стоит.

– Ково же, парнишка вовсе еще, забоялся.

– А кто его не боится? Ему ни закона, ни нужды, он весь в тайге. Ни бабы, ни детишек, одни собаки, за ково ему бояться?

– Плохо в тайге началось. Эко баловство, за зверя человека убивать. Раньше такого не было.

– Пусть теперича уходит, один против мира не удержисся. Тайга - лес темный.

– Заимку сожгем, да и сам не уйдет.

– Не надо крови, мужики.

– Шибко быстрый на кровь народ нынче.

– Ну да Хомяк - он хомяк и есть, паря.

И все лили и лили за окном дожди, напасть, а не осень была, прямо в зиму с дождем вкатила, и не припомнят такой жидкой да теплой погоды старики на эту пору.

А проснулся Мишка уже вовсе здоровым. Мать была в стайке у коровы, в доме было очень тепло от печки, тикали часы, а за окном был новый свет...

Встал Мишка босыми ногами на пол - хорошо держат ноги, побежал к окну - снег на дворе!

На стайке, на заплотах, на дровах, на бане - везде снег!

И следки собачьи, а сами собаки под навесом, на цепях.

Обернулся - отцовский френчик под занавеской и сапоги отцовские стоят - носки в разные стороны.

Хвать в кладовку - поняги отцовской нету, ичигов нету, винчестера нету...

– Мамка! Мамка!

Босым ногам щекотно на снегу на крыльце. Слышно, дзинькает молоко в подойник.

Шмыгнул Мишка в дом.

В сенях мать загремела кринками, молоко переливает.

– Мамка, а мамка! Поче батя винчестер взял?

– Не кричи на всю деревню! Ног тебе нету! Черти тебя раздирают, нагишом по снегу носят!

– Поче он без собак пошел?

– Ну, ково блажишь? Маленький, што ли? Балбес! Иди дрова под навес убери да двор вымети, оттеплет, дак корова увязнет!

Сунулся Мишка в сени из избы, неотвязный:

– Батя-то поче винчестер взял, а без собак пошел?

– Я те сказала, обувай сапоги! Он мне не сказывался!

Мать выглянула из стайки с лопатой, видит - Мишка готов: в ичигах, с понягой за плечами, с ружьем, к собакам идет, по двору наискосок следы оставляет.

– Ты куда-а?

Идет себе Мишка к собакам. Мать к воротам, бегом, бегом, смекнул Мишка да тоже к воротам, но мать вперед поспела.

– Ну-ка, в избу иди!
– а сама расшеперилась у ворот, норовит за двустволку цапнуть.

– Не дури, мамка, я за батей!
– увертывается Мишка, не дается.

– Я те покажу сейчас за батей!
– Мать уже в голос ревет, а от калитки не отходит, дорогу загораживает.

– Через огород уйду!
– грозится Мишка, а сам на бревна, на дрова, на заплот.

– Миша-а, я те всю правду скажу, ой, боже ты мой,- чуть не плачет мать,- с мужиками отец пошел. Не бойся, сыночек.

Стоит Мишка на дровах, высоко, сейчас через заплот перемахнет, на мать не смотрит, насупился, бровенки сдвинул:

– Шельму спусти.

– Миша-а, не ходи!
– старается мать разжалобить сына, подошла к дровам, за ногу Мишку ловит, сама с головы платок тянет, плакать на Мишкиных глазах собирается.

– Брось реветь!
– по-отцовски говорит Мишка.

– Я тебе чего скажу, Мишенька, недобро пошли мужики, не на охоту. Заради матери, Миша...

– Собаку спусти,- последний раз сказал Мишка да через заплот, только приклад по доскам шкрябнул, да слышно, как на землю Мишка спрыгнул.

– Миша-а-а...