Чтение онлайн

Надежда Прохоровна Губкина не знала, какие хвалебные мысли рождала в лейтенантской голове. Своих забот хватало. С коробкой длинного, похожего на расцветшее бревно торта «Сказка» она спешила к дому и на ходу изобретала достойные провокационные уловки, способные выманить Софью Тихоновну из затворничества и прекратить наконец (!) пытку романсами.

В пакете, что несла она в другой руке, пованивал кусочек французского сыра, ароматно пах пучок бананов и тряслась бутылка мадеры.

Наверное, приступ закрытой двери лучше начать словами:

– Ой, Софа, посмотри, какой я сыр купила! Тот иль не тот? Я вечно названия путаю…

На помощь в исследовании покупок Софья Тихоновна обычно отзывалась. Не бывала такого, чтоб не ёкнула добрая душа…

А Софья Тихоновна уже сидела в кресле. Заставила себя встать, когда ноги озябли и появились мысли о Геркулесе.

Пугливые мысли. Софье казалось, что о коте она тоскует больше, чем о сестре.

Не прыгнет котик ей на колени, не свернется клубком, согревая… Не запоет кошачьи песни…

Нет! Встань, Софья! Грех горевать о полосатом друге, когда Клавдии больше нет!

Софья Тихоновна села в кресло, поставила на подлокотник шкатулку, ту, что мама успела выбросить из окна пылающего дома, и погрузила, перебирая, пальцы в прошлое.

Две броши-камеи, нитка бус из янтаря, агатовые серьги… В отдельной бархатной коробочке золотой крестик с рубиновой капелькой по центру.

Как хорошо, что не поддалась на уговоры Клавдии и не продала это в голодные девяностые! Как здорово – оставила! Ведь выжили. Хватило на поддержание жизни круп и маргарина.

А память осталась…

– Софочка, выгляни на минутку! Я тут сыр купила… Дорогой. Да с плесенью… Ты не посмотришь, может, выбросить, а?

Софья усмехнулась. Сыр, наверное, французский. Лакомство.

Милая, милая Наденька. Софья любила ее не меньше сестры. А иногда казалось – больше.

Ярчайшее воспоминание детства связано именно с ней…

Софье было десять или одиннадцать лет. Лето. Мама снова лежала в больнице, и Соня жила у старшей сестры.

Домой пришла с работы Надя:

– Эх, девчонки, опять нас на сенокос везут! В такую-то жару, делать им больше нечего!

– А куда вас везут, Наденька? – спросила тогда Соня.

– В деревню, – с досадой чуть ли не выплюнула слово Надежда. Молодая румяная крановщица в коричневом сарафане и нарядной блузке в синий горошек. Для нее слово «деревня» никакой притягательности не имело: вся семья оттуда родом, отец и мать в Москву в конце тридцатых перебрались, да так, по сути дела, деревенскими и остались.

А для маленькой городской девочки «в деревню» прозвучало музыкой. Какое магически притягательное не слово, понятие – деревня.

Софья ни разу в жизни не бывала там! По фильмам – видела. Голосистые – кровь с молоком! – женщины в цветастых платках сгребают вилами пышные охапки сена, подбрасывают их вверх… А там, на вершине стога, стоит белозубый парень в белой рубахе. Он подхватывает двузубой палкой пушистое, наверное, жутко ароматное сено, пританцовывая, трамбует его – дивная картина! Софья раз пять ходила на фильм Пырьева «Кубанские казаки»… На Клару Лучко смотрела с обожанием… Как здорово, наверное, сгребать сено, подтягивать за певучими женщинами песни из кинофильмов или русские народные… Пить молоко, закусывая краюхой хлеба, в тени под только что сооруженным стогом…

Надежда легко согласилась взять маленькую горожанку на сенокос.

Поездка началась замечательно. На открытом грузовике, под песни веселых работниц. Шофер пил бормотуху прямо за рулем, из горлышка – честное слово, так и было! – но от этого почему-то не было страшно. А только весело. Молодухи в разноцветных платках ругали его всяко, но парень лишь отбрехивался.

А перед самым полем машина врезалась в черемуху…

И всех сидящих в кузове засыпало черными спелыми ягодами. От них вязало язык и оставались пятна.

Сам сенокос оказался тяжелой работой. Никто не пел. Рот и ноздри забивали пыль и колкие сухие стебельки, казалось пробирающиеся всюду: под платье, майку, трусики… Тело чесалось, зудело, раздраженное стерней и потом…

Молоко оказалось теплым и жутко невкусным. Пахучим.

Потом была река. С мелким-мелким светлым песком, нежно процеживающимся сквозь пальцы ног.

И рыбки. Почти как в аквариуме Дома пионеров, только шустрые. Не поймать, не выловить…

Река смыла пыль и усталость, и на обратной дороге снова пели. Только не веселые песни, а протяжные, любовные, грустные…

Через день Софья свалилась с ангиной. Но ни о чем не жалела. Воспоминаний, впечатлений от поездки хватило не только на два страшных температурных дня, но и на долгие, долгие годы…

И очень долго Софа верила фильмам про веселую деревенскую жизнь…

– Я сейчас выйду, Наденька…

Ночью Софьюшке приснился Геркулес. Он пришел домой, долго царапался под дверью, а хозяйка все никак не могла найти ключи, чтобы отпереть входной замок: бегала по пустым призрачным комнатам, путалась в непонятных паутинных занавесках, плутала в разросшихся коридорах, причитала «Я счас, Герочка, я счас» и умоляла котика не отходить от двери…

Но Геркулес вдруг взвыл диким басистым рыком, дверь зашаталась, как будто ударил в нее лапами не полосатый зверик, а огромадный тигр…

Софьюшка вздрогнула и открыла глаза.

Геркулес продолжил выть: басовито, утробно и очень, очень жалобно.

И колыхалась под его лапами уже дверь в комнату…

– Герочка, я мигом! – спросонья воскликнула Софья Тихоновна и босиком по холодному полу побежала открывать. Комнатных дверей на ключ соседки не запирали никогда. Дамы пожилые, мало ли что может случиться, а помощь останется снаружи…

Кто-то продолжал ломиться в зашпиленную на шпингалеты половинку высокой двустворчатой двери, словно забыв, что беспроблемный вход рядом. Софья Тихоновна потянула ручку на себя. Надежда Прохоровна ввалилась в комнату через порог, как куль с соломой: округлый, ситцево-фланелевый. Грузно осела в углу, образованном выступом толстой стены и непосредственно дверью, и наконец-то перестала выть. Рот ее продолжал безмолвно разеваться, трясущиеся губы беззвучно хлопали, глаза выкатывались из орбит…