Чтение онлайн

— Черт побери! — заявил, подвыпив, один капитан. — Будь я в чине полковника и имей я в кармане сто тысяч долларов, я пошел бы к ней и сказал: «Сударыня, хватит печалиться. Я помогу вам забыть о почившем супруге».

Итак, все были в восторге от миссис Ларю, ну а Картер мечтал, чтобы ее поскорее хватила морская болезнь. Он, конечно, был бесшабашен, этот веселый, отважный, решительный воин, но при том сохранял в душе известную чуткость и сейчас безошибочно знал: он на грани падения, пора бить тревогу. Особо опасно бывало по вечерам, — корабль ровно скользил по волнам под их усыпляющий шорох, за кормой оставался светящийся пенный след, как некий морской Млечный Путь, широкая полоса сверкающей водной ряби шла прямо к луне, спускавшейся за горизонт, палубы были пусты, не считая фигур спящих, и миссис Ларю вовсю предавалась кокетству. Окружавшая их тьма, уединенность и еще то волнение в крови, какому все мы подвержены в предночные часы, — таковы были козыри в любовной игре этой дамы. Сентиментальные излияния перемежались у миссис Ларю с дразнящим призывом к чувственности. Картер ежесекундно должен был ощущать, что рядом с ним привлекательная и соблазнительная подруга. Она вызывала его на дерзкие помыслы и дерзкие речи. Попутно она угощала его цитатами из романов Бальзака, вспоминала эпизоды из драм Дюма-сына, и все это — в интересах sainte passion de l’amour. [131]

А как-то, чуточку помедлив, словно в раздумье, она сказала ему:

— Как это горько для женщины стать одинокой! Вам не жалко меня? В тридцать лет я — вдова, без родных, без детей. Никого не любить, лишиться на это права!

Миссис Ларю перешла на французский. Она делала это и раньше, когда бывала взволновала и хотела свободнее высказаться. То, что она сейчас говорила Картеру, показалось бы странным на языке англосаксов, но по-французски звучало вполне естественно.

— Отнимите любовь у женщины, и вы лишите ее половины ее существа. Что ни дадите вы ей взамен, все равно она обездолена. Ибо вы воспрещаете ей познать свое сердце, испытать его силу. В ее сердце источники радости, о которых теперь ей приходится только гадать: они для нее под запретом. Там пробиваются к жизни зародыши страстных привязанностей, но они взаперти, и она приникает к закрытым дверям, тщетно пытаясь понять, уловить их трепет. Там алтарь великой любви, — но где же священник, чтобы справить святую мессу? Там таятся источники нежности к будущим детям, — но как ей в этом увериться? Она готова к супружеству, — но найдет ли она человека, которого сможет любить? Остаться ей старой девой, боже, как это ужасно. Вдовство будет менее постыдным, но участь вдовы еще горестнее. Она знала блаженство — она лишилась его.

Если бы Картер читал сочинения Мишле и его коллег, воспевающих женскую душу, [132] то легко уличил бы миссис Ларю в плагиате. Но он только дивился ее уму и понимал, что спорить с ней ему не под силу.

— Почему вам не выйти замуж? — спросил он с англо-саксонской практичностью, беря быка за рога.

— Не надо шутить, — возразила миссис Ларю, склоняя к нему головку, чтобы он мог яснее видеть ее при свете луны. — В наше тяжелое время это совсем не так просто. А кроме того, позвольте мне быть откровенной: тот, кто мне нравится, не может жениться на мне.

— Это весьма прискорбно.

— А если я вам признаюсь, что он женат на другой? Сколь мучительно такое признание! Что тогда остается женщине? Духовное самоубийство или запретная страсть. Какое из двух преступлений ужаснее? И разве тайная страсть — преступление? Знаю, так судит нас общество. Но разве нет исключений из правил, пусть даже моральных правил? Когда человек любит, он всегда будет прав, ибо его побуждает к любви природа. И она никогда не одобрит удушения любви: это будет против ее священных законов.

Разумеется, Картер видел, к чему клонится эта софистика, и отлично все понимал, но его англосаксонская совесть еще бунтовала. Речь шла о том, чтобы он изменил жене. Картер пока что не шел навстречу желаниям миссис Ларю, но опасался, что надолго его не хватит.

Миссис Ларю была весьма примечательной женщиной. И пороки ее и добродетели, равно и те и другие, проявлялись всегда импульсивно, без всяких к тому с ее стороны усилий. Она поступала всегда и во всем как ей вздумается, никаких угрызений совести никогда не испытывала и внимала только лишь голосу здравого смысла. Если хотелось грешить — грешила, себя не коря, а если хотелось быть милой — была действительно милой. И при этом оставалась спокойной и безмятежной, почти что как Лили в момент своего наибольшего счастья. Она была так обаятельна, так улыбалась, так умела сказать приятное, что мало кто из мужчин мог устоять перед ней. Ну, а женщины, те ее попросту ненавидели и за умение нравиться (а точнее сказать, обольщать), и за цинизм, с которым она эксплуатировала это свое искусство, и так дружно ее поносили, что каждый мужчина считал своим долгом стать на ее защиту. При этом миссис Ларю отнюдь не являлась рабыней того опьяняющего divin sens du g'en'esique, [133] о котором любила распространяться в интимных беседах, а значит, была опасной холодной кокеткой и стремилась к победе не томимая страстью, а побуждаемая только тщеславием. Своими победами она очень гордилась и готова была ради них на большие жертвы.

Картер видел, куда его сносит течением, тяжко стенал в душе, принимал героические решения, но тут же их сам нарушал, снова пытался выгрести против волны и снова плыл по течению.

«Ты один на один с женщиной, и ей нетрудно тебя уловить», — пояснял сам себе Картер, горько посмеиваясь. А потом высказал то же миссис Ларю, в тайной надежде обидеть ее и такой ценой откупиться. Она отступила на шаг и приняла слегка оскорбленный вид.

— Вот уж не по-мужски, — сказала она. — Не ждала от вас этих слов.

Пристыженный Картер просил его извинить, каялся, что пошутил, с трудом добился прощения. Весь этот день она была холодна, неприступна и глядела на него с молчаливым укором. На самом же деле она ничуть не сердилась. Коварная, как Мефистофель, она была в то же время весьма добродушна. И даже была польщена дерзкой выходкой Картера, безошибочно говорившей, что крепость вот-вот падет. Со своей стороны, Картер искал примирения и так преуспел, что ночью на палубе он уже обнимал миссис Ларю за талию и касался губами ее щеки. (Правда и то, что она была ему почти родственницей, — предоставляю здесь право читателю смеяться или же возмущаться — на выбор.) После этого Картер бросил бороться с течением, он уступил штурвал миссис Ларю, и она повлекла их ладью по течению страстей, услаждая его в то же время, подобно новой сирене, песнопениями о священном огне любви и прочем в таком же роде.

Правда, бывали минуты, когда они проплывали совсем близко от рифов раскаяния. Вспоминая о верной и любящей, беззаветно доверчивой Лили, он закрывал глаза, словно спасаясь от страшного призрака, и бессильно сжимал кулаки. «Экий дурак, — твердил он себе, — экий подлец!» Но то был всего лишь бесплодный самоупрек, раскаяние без последствий.

А миссис Ларю обходилась с ним все ласковее и увереннее; порой это нравилось Картеру, а порой и не очень, в зависимости от того, жил ли он в эту минуту только сегодняшним днем или думал о прошлом.

— Понятно ли вам, мой друг, что это на всю жизнь! — сказала однажды она очень серьезно, переходя в разговоре с ним на французский. — Мы теперь неразрывны, и я вам не разонравлюсь; это было бы против природы. Мы никогда не поссоримся, мы слишком близки. И я верю вам, милый друг, и так счастлива с вами. Мы гармонически связаны.

Картер взял ее руку и молча пожал. К стыду своему, он не испытывал к ней ни малейшего чувства в эту минуту и не знал, что ответить.

— Теперь я не буду искать замужества, — продолжала она. — Мое сердце отдано вам. Что еще надобно женщине? Такими создало нас небо. Женщина счастлива, когда она чья-то рабыня, рабыня душой и телом. И чем тяжелей ее плен, чем большего от нее требуют, тем полнее ее счастье. Только тогда она подлинно женщина. Только тогда — на свободе, а не в цепях, за решеткой. Пусть это кажется вам парадоксом, но это святая истина.

Картер молчал, насупившись. Он думал сейчас о жене. Лили не философствовала на темы любви и не подвергала анализу свое отношение к мужу. И опять, как внезапный сердечный припадок, его потряс приступ раскаяния. Как благородна Лили, как доверяет ему, как она ему предана! Надо сказать, что по отношению к миссис Ларю Картер не чувствовал никаких угрызений совести. Она получила то, чего добивалась, и, собственно говоря, не имеет повода жаловаться. Так считал Картер, хотя и не смел прямо сказать ей об этом. И когда как-то раз на ночной опустевшей палубе она тихо шепнула, всплакнув у него на плече: «Ах, вы меня не любите! А мне хочется вашей любви!» — Картер не испытал ни жалости к ней, ни любви, ни благодарного чувства. Он только озлился, ее слезы казались ему упреком и отравляли его и так безотрадное счастье. Он не был настолько притворщиком, чтобы сказать: «Я люблю вас», — и ограничился тем, что виновато прижал ее руку несколько раз к губам. В нем еще живы были остатки совести, еще теплилось чувство чести — страдающее и покалеченное.

Я не назвал бы и слезы миссис Ларю полностью лицедейством, хотя чувства, их породившие, были столь ординарны, что их скучно описывать, и в то же время настолько запутанны, что в них нелегко разобраться. Прежде всего, ей было в тот вечер немного не по себе и ее томила хандра, которую все мы испытываем, когда кровь пульсирует в нас чуточку тише обычного. С другой стороны, она сознавала, что ей может пойти на пользу легкая грусть: во-первых, чтобы полковник сильнее почувствовал, что она жертва его страстей, и осознал еще больше, как он виноват перед ней, и, во-вторых, чтобы самой оправдаться в своих глазах, показать и себе, что она тяжко страдает. Ведь редкая женщина склонна считать себя безнадежно испорченной. А уж если и в самом деле согласна с этим, то она пропадет, истерзанная муками совести: покончит с собой, кинется в воду, отравится газом. Так что не следует удивляться этой временной размягченности чувств, почти покаянности миссис Ларю.