МИССИОНЕР
Шрифт:
Ну, по ночам, конечно, нормальные люди обычно спят, и баня в это время пустовала. Иногда туда забредал какой-нибудь работник смены облегчить по быстрому мочевой пузырь или же, наоборот, выпить принесенной с собой в колбе из-под электрической лампочки бражки – от начальственных глаз подальше. Хоть завод и назывался спиртзаводом, но к самому спирту доступ, естественно, имело только начальство, и то, конечно, неофициально. Ну, а те, кто работал по сменам, навёрстывал своё за счёт бражки. Кто сам гонит самогон, тот знает, что бражка – это полуфабрикат, без которого не обходится производство его, родимого. Градусов в бражке хоть и не столько, сколько в готовом продукте, но достаточно для поднятия настроения, вкус бывает тоже приятный, кому-то она нравится даже больше, чем, скажем, коньяк. Как говорится, о вкусах не спорят, тем более, на спиртзаводе.
Одно из изобретений местных любителей бражки – пустая колба, желательно побольше, из-под полукиловаттки, например. У сгоревшей лампочки аккуратненько срезается или сбивается цоколь, удаляется вместе со стекляшкой, на которой закреплена спираль, и ёмкость для бражки готова, ничем не хуже, чем колба для химреактивов. Не исключено, разумеется, использование для этих целей и новенькой, ещё не сгоревшей лампочки. И вот идёт такой алкогольный гурман, несёт лампочку, вроде как вкрутить куда-то собирается – никаких подозрений. Хотя эта уловка была уже давно всем известна, и использовалась, скорее, уже просто как добрая традиция. Ещё одна необходимая принадлежность истинных ценителей этого солнечного напитка – старый женский капроновый чулок. Пусть читатель не пугается – чулок нужен не для того, чтобы, как показывают в гангстерских фильмах, надевать на голову, когда идёшь на дело, а всего лишь для того, чтобы процедить эту самую бражку. Согласитесь, приятнее всё-таки пить жидкость, особенно с градусами, безо всякой гущи. Хотя, опять же, были, есть и будут любители и не сцеженной бражки…
Итак, Аполлон вышел из лаборатории, исполнил мимоходом свои производственные обязанности и направился в баню.
Входя в эту самую баню, жаждущий помывки попадал сначала в узкий, шириной метра в полтора, предбанник, в котором на всю его трёхметровую длину у стены справа тянулась широкая деревянная скамья, а точнее, по-простонародному, лавка. На противоположной стене, отделявшей предбанник от душевой, опять же, по все длине, были прибиты крючки для одежды. На полу, выложенном метлахской плиткой, – несколько деревянных решёток, которые периодически перемещались из предбанника в душевую для споласкивания.
Общее физическое недомогание, случившееся с Аполлоном в лаборатории, прошло, как с весенних яблонь дым, при первом же прикосновении Катиных губ. А посему он, весело насвистывая, быстренько разделся и, предвкушая грядущее блаженство, шагнул в проём между предбанником и душевой, находившийся у самой входной двери.
В душевой, квадратном помещении метра три на три, было два собственно душа, или лейки, или соска – кому как будет угодно, с регуляторами подачи горячей и холодной воды у стены, такая же широкая, как в предбаннике, лавка и пара таких же деревянных решёток на таком же метлахском полу.
Регулируя температуру воды под одним из душей, стараясь при этом не намочить забинтованную голову, Аполлон вспомнил ещё одну любимую мудрую присказку своего знакомого эскулапа Лэрри насчёт того, что все болезни – от сексуальной недостаточности. "Будь моя воля, – любил при случае напоминать Лэрри, – я бы всем больным женщинам прописывал мужчин, а мужчинам – женщин". "А, пожалуй, он прав, – подумал Аполлон. – Каких-то пару часов назад мне чуть не проломили башку, а одно лишь предвкушение свидания с хорошенькой девчонкой привело меня в такую форму, что такому результату могло бы позавидовать самое искушённое в своём деле медицинское светило".
Глава X
Аполлон стоял спиной к входу в душевое помещение, когда хлопнула дверь. Он обернулся, но в проёме из душевой в предбанник никого не увидел. В предбаннике, однако, послышалось поскрипывание половой решётки.
– Катя, это ты? – стараясь перекричать шум падающей воды, спросил Аполлон.
– Я, – отозвалась Катя. – Еле отвязалась от своего Ромео. Представляешь, обнял меня, лез целоваться. Еле отбилась. Если б не появился Наполеон, он бы меня, наверно, изнасиловал…
Она засмеялась и, видимо, узрев среди вороха Аполлоновой одежды трусы, задала чисто риторический вопрос скорее довольным, чем удивлённым тоном:
– А ты что там, совсем голый?
– Конечно, – ответил Аполлон, подставляя под неширокий, но напористый, водопадик грудь. – А ты что, боишься голых мужчин?
– Бесстыдник!.. Конечно боюсь, – снова послышался Катин смех. – Когда сама одета.
– Ну, так я надеюсь, ты оставишь свой страх вместе со своей одеждой там, на скамье?
– А ты сам-то не испугаешься?
– А что, ты такая страшная?
– Ну, сам и оцени…
И с этими, произнесенными одновременно со смущением и с кокетством, словами Катя появилась в проёме.
До этого Аполлон видел Катю только одетой, по большей части в халате, поскольку сознательно избегал более тесного общения раньше времени, справедливо полагая, что не следует больше играть с огнём, пока не зарубцуются полученные ранее на любовном фронте раны.
И вот теперь она стояла перед ним совершенно обнажённая. Второй раз при виде одного и того же человека у Аполлона отвисла челюсть. Уже тогда, в первую встречу, в кабинете Пуритина, намётанным взглядом он уловил под производственной одеждой точёную фигурку, но чтобы точёную до такой степени!..
А Катя, уловив его растерянность, подняла руки и простым, но очень грациозным движением откинула свои пышные распущенные белокурые волосы, и улыбалась смущённо и одновременно откровенно-бесстыдно – смотри, мол, вот я вся перед тобой какая есть. Это ж надо обладать таким даром обольщения!
– Ну как? – спросила она, довольная произведенным эффектом и, наверное, ещё, чтобы вывести своего обалдевшего единственного зрителя из оцепенения.
– Катюша, ты просто богиня! – только и смог произнести Аполлон.
Он отстранился, уступая ей место под душем, и всё никак не мог налюбоваться этим чудом природы, боясь даже дотронуться до него.
Наконец к нему вернулось самообладание. Он обнял стоящую к нему спиной Катю, завёл руки под её большие круглые груди, приподнял их, наслаждаясь их упругой живой тяжестью, провёл по топорщащимся соскАм кончиками пальцев. Зарылся всем лицом в золотистые волосы, прижался губами к затылку, потом заскользил ими по обнажившейся шее. Почувствовал, как дрожь пробежала по её телу. Продолжая левой рукой ласкать грудь, правой заскользил вниз по животу. Подушечки его пальцев задержались на пупке, очень похожем – когда он любовался ей, успел это заметить – своей маленькой аккуратной вертикальной складочкой на другую прорезь, находившуюся в каких-то двух десятках сантиметров ниже, за тёмной, гораздо темнее волос на голове, курчавой порослью. Рука его уже как раз спустилась к этим мокрым, спутавшимся кудряшкам, пытаясь добраться до самых их корешков.
Вместе с новыми осязательными открытиями возрастало возбуждение.
Катя повернула голову, поймала своими губами губы Аполлона.
Аполлон переместился вперёд, обнимая Катю одной рукой за спину, а второй – за попку. Губы Аполлона соскользнули с губ Кати и заскользили вниз по её подбородку, шее, нежно коснулись сосков. Кончик его языка неистово затрепетал по этим розовым бугоркам, танцуя вокруг них, прижимаясь к ним…
Катя, откинув голову назад и закрыв глаза, счастливо улыбалась. Сквозь её полуоткрытые губы слышалось лёгкое постанывание.