Чтение онлайн

В один из прохладных осенних вечеров первой трети октября в Царицыно перед выходом на южное направление недалеко от вокзала и депо под парами остановился воинский эшелон (следовавший на Тулу или Мценск). В тот час и случился массированный налёт немецкой авиации, запомнившийся всем местным жителям, о котором они рассказывали потом многие годы спустя уже своим детям и внукам, родившимся после войны. Стонала сирена. Тяжкий гул моторов тяжёлых бомбардировщиков давил округу. Земля содрогалась от разрывов авиационных бомб. Дымил и занялся пламенем большой элеватор в Бирюлёво. Горел хлеб, и сладковато-горький, печёный запах горелого зерна висел в воздухе. Где-то около старинного парка, гавкая, била пока ещё единственная зенитная батарея, словно верная, но небольшая добрая дворовая собака, защищавшая и охранявшая дом. Тёмное небо озарялось неяркими разрывами зенитных снарядов.

И вот один немецкий ас спикировал и всё же попал зажигательной бомбой прямо во второй от паровоза грузовой вагон того эшелона. Часовой из охранения у головы состава только и успел проорать:

– Тревога! Караул в ружьё! Второй вагон горит!

И с тем со всех ног побежал от паровоза в сторону депо вдоль состава. Была тому причина! Караул, что был в эшелоне, мигом слетел с вагонов вместе с начальником караула. Всё охранение словно ветром сдуло. Второй вагон мгновенно охватило ярким пламенем. Загорелось брезентовое покрытие и деревянные стенки вагона. Увидев это, начальник караула остановился, схватился за голову и следом достал ТТ, чтобы пустить себе пулю в висок. Паника быстро охватила десятки людей на вокзале и на привокзальной территории. Машинисты, оставившие паровоз, железнодорожные рабочие, обслуга вокзала, стрелочники, ремонтники, караульные побежали в разные стороны – подальше от эшелона.

– Ой, рванёт, рванёт сейчас, костей не соберешь! Бяги! Бяги, ребяты! – истошно орала немолодая стрелочница.

Услыхав крики, из депо выбежал одетый в форму железнодорожника коренастый седоватый мужчина лет сорока. Это был один из машинистов Курской железной дороги, живший в Царицыно. Он случайно зашёл в депо к своему дружку-ремонтнику, чтобы пропустить по стакану после тяжёлой смены. Увидав, что ярко полыхает второй вагон, и услыхав, что надо немедля уносить ноги, иначе «рванёт и костей не соберёшь», он бросился ко второму вагону. Это был человек неробкого десятка, имевший к тому времени уже семерых детей. «От молодых ногтей» – с четырнадцати лет, ещё «с царского прежима» прошёл он хорошую трудовую школу, стал рабочим и крепко знал своё дело. Знал и сцепку вагонов. Мгновенно смекнув, чем нагружен состав, он быстро расцепил второй и третий вагоны. Перекрестился. Метнулся к паровозу. Благо тот стоял под парами. Забрался в машинное отделение, дал сильный гудок и пустил паровоз по железной дороге на юг в сторону от станции.

– Васька! Василий! Прыгай, дурило! Вася, дружочек! – кричал во след гудевшему паровозу и машинисту его друг – ремонтник из депо.

Василий разгонял паровоз всего две с половиной минуты. Гнал подальше от станции и молился Христу-Спасителю. Знал, что Господь не выдаст, а оставит живым или сразу заберёт его, раба своего, в Царство свое. Он даже успел сбросить скорость паровой машины и спрыгнул всего за полминуты до того, как разорвались первые снаряды второго вагона. Всех этих трёх минут хватило на то, чтобы паровоз и два вагона ушли от станции на два километра. Второй вагон начал рваться в куски над небольшой речкой Городянкой, что течёт в глубокой низине, а потом уходит в сводчатую трубу под крутой железнодорожной насыпью. Третий вагон рвануло уже за речкой ближе к барачному посёлку железнодорожных рабочих ПЧР. Там пронизанный огнём паровоз ещё потихоньку двигался и тянул за собой разлетающиеся вдребезги вагоны.

В сгущавшихся осенних сумерках по всей округе раздавался такой грохот, полыхало такое зарево, что люди окрестных царицынских улиц и ближних посёлков выбежали из домов и с ужасом смотрели в сторону железной дороги. Там на железнодорожной насыпи над низиной и тихой речкой свирепствовал и извергал тысячи смертоносных осколков огненный факел войны. Войны, докатившейся почти до самой Москвы.

Вместе с младшими доченьками Ниной и Настенькой вышел из дома посмотреть на то, что творится на железной дороге, и ревизор финансового ведомства (бывший военспец Всеобуча) Кирилл Изгнанников. От его дома до полыхавшего рвущегося состава через долину реки было километра полтора-два на юго-запад. Осколки не долетали сюда. Но с горки, по которой проходила улица Пушкина и на которой стоял их дом, было хорошо видно всё. Кирилл был задумчив, крестился и вспоминал годы уже далёкой Гражданской войны, бои в Москве осенью 1917 года. Притихшие, испуганные девчушки прижимались к отцу. Одиннадцатилетняя Нина плакала. Восьмилетняя Настя что-то лепетала и тихонько спрашивала, дергая отца за штанину. Помолчав несколько минут, Кирилл задумчиво вдруг изрёк:

– Над нашим домом свет сияет!

– Какой свет, дядя Кирилл? Где свет? – с интересом и испугом спросил его соседский мальчик лет двенадцати Коля Пряхин.

задумчиво в ответ прочёл свои старые стихи ничего не понявшему мальчику Изгнанников.

8 октября в Тулу из Казахстана прибыли эшелоны с частями 238-й стрелковой дивизии, направленные для обороны города. Одновременно из Тулы началась эвакуация наиболее опытных рабочих, инженерно-технических работников и специального оборудования оборонных заводов и других промышленных предприятий.

Успешно на брянско-орловском действовала и советская авиация. 10 октября советские соколы прорвались к аэродрому Орёл-Западный. Сбив воздушное охранение немцев, они расстреляли и уничтожили на аэродроме и взлётной полосе до 80 самолётов противника. Три наиболее опытных немецких аса пытались взлететь. Они уже оторвались от земли, но пулемётные очереди наших лётчиков распороли крылья, кабины и двигатели их истребителей на высоте 5–6 метров над самой землёй. При падении и ударе о землю те взрывались. Весь аэродром покрылся разбитыми, исковерканными, дымящимися обломками металла, в которые превратились боевые крылатые машины «Люфтваффе». Так и не взлетев, они остались гореть на земле. Вместе с самолётами немцы потеряли и несколько десятков техников, оружейников и лучших лётчиков.

Когда немцы подходили к Вербнику, сельские мальчишки – братья Миша и Вася Овчаровы – вместе со всей остальной детворой играли на улице. Ни женщины, ни старики, ни дети – никто не прятался. Да и прятаться было бесполезно. Васе тогда шёл лишь седьмой год, и запомнил он те события не очень ясно. Миша был постарше, потому и запомнилась та война ему лучше, чем младшему брату. Ему где-то в первой половине октября должно было исполниться десять лет.

Этот мальчик не знал дня своего рождения. Мама рассказывала, что родился он в тот злосчастный голодный год, когда власть и колхозное начальство выскребали последнее зерно и забирали последнюю скотину и птицу у крестьян. Колхозы тогда ещё только-только образовались. Крестьяне с голода съели всё в огородах: картошку, репу, морковь, лук, а концу лета ели уже лебеду и крапиву. Слава богу, приспела яблочная пора, созрели яблоки и груши. Крестьян погнали на сбор антоновских яблок в колхозных садах, голод тогда и отступил. Как раз, когда собирали яблоки, то ли от напряжённой работы, то ли потому, что сроки подошли, младенец из чрева матери и попросился на свет Божий.

– У Полюшки схватки зачалися! Яша, сюды! Сюды! – закричала золовка, тоже Поля, зовя брата к жене на помощь.

Яков возил тогда яблоки на телеге из садов в амбар. Быстро сбросил он на землю ящики, подкинул соломы. Легко подхватил на руки тяжёлую жену и бережно погрузил её на телегу. Мигом запрыгнул на передок. Тронул лошадей вожжами и дал им кнута пару раз для скорости. Лошади рванули телегу и понесли по сельской дороге к амбулатории. Но что такое грунтовая сельская дорога да ещё в осеннюю пору! А путь то неблизкий – вёрст эдак семь-восемь. Полюшку, конечно, растрясло уже на полпути. Слыша, что жена кричит и просит остановить лошадей, Яков свернул с дороги в ближний ложок и остановил телегу под ракитой. Накрапывал мелкий дождь.

Яков спрыгнул с передка и увидел, что Поля рожает. Воды уже отошли и промочили исподнее бельё. Он задрал длинные юбки жены, стянул исподнее, снял с её ног лапоточки. Благо в сене на телеге была спрятана у него бутыль самогону. Человек он был предусмотрительный, запасливый, выпить любил, но не пьянствовал. Быстро вынул пробку зубами. Плеснул из горлышка в ладони, омыл кисти рук. А младенец тем временем пошёл на волю, и показалась его головка. Яков сотворил крестное знамение и с мукой вымолвил: