Чтение онлайн

С помощью предшествовавшего анализа мы стремились показать, что целью Фрейда было основание движения за этическое освобождение человека, создание новой светской и научной религии для элиты, призванной вести за собой человечество.

Но мессианство Фрейда не превратило бы психоанализ в Движение, не будь в этом потребности у его последователей, а равно и у широкой публики, восторженно принявшей его учение.

Кем были его первые преданные ученики, владельцы шести из Семи Колец? Городские интеллектуалы с глубокой потребностью в идеале, в вожде, в движении, но уже лишенные всяких религиозных, политических или философских идеалов и убеждений; среди них не было ни одного социалиста, сиониста, католика или ортодоксального иудея (у Эйтинстона могли быть размытые симпатии к сионизму). Их религией было Движение. Растущий круг аналитиков принадлежал к той же среде; в подавляющем большинстве это были интеллектуалы — выходцы из среднего класса, без религиозных, политических или философских интересов и увлечений. Гигантская популярность психоанализа на Западе, особенно в Соединенных Штатах, начиная с 30 — x годов, без со мнения, имеет тот же социальный базис. Это был средний класс, для которого жизнь утратила смысл. У таких людей нет политических или религиозных идеалов, но все же они заняты поиском смысла, идеи, которой они могли бы себя посвятить, объяснения жизни, которое не требует ни веры, ни жертв и при этом удовлетворяет потребность в чувстве сопричастности движению. Движение удовлетворяло всем этим требованиям.

Однако новая религия разделила судьбу большинства религиозных движений. Первоначальный энтузиазм, свежесть и спонтанность скоро ослаб ли; верх взяли иерархия, добывающая себе престиж "правильным" толкованием догмата, наделенная властью судить — кто верен и кто неверен религии. Догмат, ритуал, превращение вождя в идола заняли место творчества и спонтанности.

Вряд ли необходимо доказывать чрезвычайность роли, которую в ортодоксальном психоанализе играет догмат. За последние полвека теоретическое развитие, если не брать новшества самого Фрейда, было сравнительно незначительным.

Единственное крупное изменение, ревизию психоаналитического мышления — понятия инстинкта жизни и инстинкта смерти — привнес сам Фрейд: они никогда целиком не принимались ортодоксальными психоаналитиками и не получили дальнейшего развития. Сам Фрейд так и не предпринял решительного пересмотра своих прежних механистичных понятий, чего, по моему мнению, требовала его новая теория. По этим причинам и ввиду ограниченности объема данного исследования я вел речь только о том, что составляло основу теории Фрейда на стадии, предшествовавшей дискуссии об инстинкте смерти.

В основном речь шла о применении Фрейдовых теорий к клиническому материалу, а еще всегда с целью доказать, что Фрейд был прав, почти без мысли о других теоретических возможностях. Да же самое независимое развитие в эгопсихологии — это скорее перефразирование многих хорошо известных наблюдений в терминах Фрейдавой теории, не открывающее новых перспектив. Помимо относительной стерильности "официальной" психоаналитической мысли, ее догматизм проявился в реакции на всякое отклонение. Один из самых ярких примеров я уже приводил — реакция Фрейда на идею Ференчи о том, что пациент нуждается в любви как условии исцеления. Но то же самое происходило в движении повсюду. Аналитики, открыто и публично критиковавшие идеи Фрейда, изгоняются из паствы, даже если у них нет намерения основывать собственные "школы" и они лишь делятся результатами своих наблюдений и размышлений, опираясь на идеи Фрейда.

Столь же очевиден и ритуальный элемент ортодоксального психоанализа. Кушетка и стул позади неё, четыре — пять встреч — сеансов в неделю, маячащий за спиной аналитик — за исключением того момента, когда он дает "истолкование", — все это из полезных средств сделалось само целью, священным ритуалом, без коего ортодоксальный психоанализ попросту немыслим. Самым выразительным конечно же является кушетка. Фрейд выбрал ее, поскольку "не хотел, чтоб на него глазели по восемь часов в день". Затем добавились иные резоны: что пациент не должен знать реакции аналитика на свои слова, а потому лучше, если аналитик позади; либо что пациент чувствует себя свободнее, расслабленнее, когда не смотрит на аналитика; либо, как это стали подчеркивать позже, что "ситуация кушетки" искусственно создает ситуацию раннего детства, которая необходима для лучшего развития переноса. Какими бы ни были достоинства этих аргументов (лично я думаю, что они их лишены), в любой "нормальной" дискуссии по терапевтической технике должна существовать возможность свободного их обсуждения. Для психоаналитической ортодоксии отказ от использования кушетки уже есть признак отступничества и свидетельство prima foe, что та кого еретика нельзя считать "аналитиком".

Многих пациентов влечет именно этотритуализм; они чувствуют себя частью движения, испытывают чувство солидарности со всеми ранее про анализированными и превосходство по отношению к тем, кто не испытал этого. Зачастую их куда больше занимает не лечение, а радостное чувство найденного духовного прибежища.

Превращение Фрейда в идола дополняет эту картину квазиполитического характера движения. Я кратко указал здесь на идолопоклонство Джойса, отрицающего и стремление Фрейда к общественному признанию, и его авторитаризм, да и вообще всякие человеческие слабости. Другим хорошо известным симптомом того же комплекса является привычка ортодоксальных фрейдистов начинать, завершать и насыщать свои научные писания замечаниями о том, "что уже отмечено Фрейдом", даже если в данной работе нет и малейшей нужды в частом цитировании.

Я старался показать, как замышлялся и как развивался психоанализ, ставший квазирелигиозным движением, основывающимся на психологической теории и реализующимся в психотерапии. Само по себе это совершенно оправданно. Критика на этих страницах была направлена против ошибок и ограниченности на пути развития психоанализа. Он страдает в первую очередь как раз от того порока, от которого намерен исцелять, — от подавления. Ни Фрейд, ни его последователи не признавались (ни другим, ни самим себе) в том, что цели у них выходили за пределы научных и терапевтических достижений. Они подавляли свои амбиции завоевателей мира, мессианский идеал спасения, а потому пришли ко всем двусмысленностям и нечестностям, связанным с такого рода подавлением. Вторым пороком движения был его авторитарный и фанатичный характер, воспрепятствовавший плодотворному развитию теории человека и приведший к укреплению позиций бюрократии, унаследовавшей мантию Фрейда, но лишенную и его творческого настроя, и радикализма его первоначальных концепций.

Но еще важнее содержание идей. Конечно, великое открытие Фрейдом нового измерения человеческой реальности, бессознательного, остается одним элементом движения, нацеленного на реформы. Но само это открытие увязло в трясине. Оно применялось к одному, ограниченному сектору реальности, к либидоиозным стремлениям и их подавлению, но в малой мере или вовсе не применялось к более широкой реальности человеческого существования, к социальным и политическим явлениям. Большинство психоаналитиков — это относится и к Фрейду — слепы по отношению к реалиям человеческого существования и к бес сознательным социальным феноменам так же, как и любые другие представители их социального класса. В известном смысле они даже более слепы, поскольку веруют, будто нашли единственный ответ на вопросы жизни в формуле подавления либидо. Но нельзя видеть ясно в одних областях человеческой действительности и оставаться слепцом в других. Это верно в особенности потому, что весь феномен подавления — социальное явление. Индивид любого данного общества подавляет осознание тех чувств и фантазий, которые несовместимы с образцами мышления его общества. Силой, вызывающей это подавление, является страх изоляции, страх сделаться изгоем из-за тех мыслей и чувств, которые с ним никто не разделяет. (Крайним случаем страха полной изоляции является не что иное, как страх безумия.) С учетом этого императивом для психоаналитика должен был бы стать выход за пределы образцов мышления своего общества, критический взгляд на них, понимание реалий, производящих эти образцы. Понимание индивидуального бессознательного предполагает и требует критического анализа общества. Тот самый факт, что фрейдовский психоанализ едва ли выходил даже за пределы либерально — буржуазного взгляда на общество, составляет одну из причин его узости и, в конце концов, стагнации в области исследований индивидуального бессознательного. (Имеется странная связь, пусть случайная и негативная, между ортодоксальным психоанализом и ортодоксальным марксизмом: фрейдисты видят индивидуальное бессознательное и слепы по отношению к социальному бессознательному ортодоксы — марксисты, наоборот, остро чувствуют наличие бессознательных факторов в социальном по ведении, но они совершенно не видят их, когда речь идет о мотивации индивидуального поведения. Это ведет к вырождению теории и практики марксизма, точно так же как противоположный феномен ведет к упадку психоаналитическую теорию и терапию. Такой результат неудивителен. Говорим ли мы об изучении индивида или общества, всегда речь идет о человеческих существах, а это значит, что мы имеем дело с их бессознательными мотивами; человек — индивид неотделим от человека — участника социальной жизни, и если их разделить, то нельзя понять ни то ни другое.)

Какую же роль играл психоанализ Фрейда с начала нашего века?

Прежде всего следует заметить, что в первое время, с 1900 по 1920–е годы, психоанализ был куда радикальнее, чем потом, когда он обрел огромную популярность. Для буржуа викторианской эпохи утверждения Фрейда о детской сексуальности, патологических результатах сексуального подавления и т. п. было покушением на табу, и требовалось мужество и независимость характера, чтобы эти табу нарушать. Но тридцать лет спустя, после того как 20–е годы принесли волну сексуального либертинизма и произошел массовый отказ от викторианских стандартов, те же самые теории уже никого не шокировали и никому не бросали вызов. Так психоаналитическая теория была широко принята во всех тех сек торах общества, где испытывали отвращение к истинному радикализму (то есть "доходящему до корней"), но все же были склонны покритиковать консервативные нравы XIX в. и уйти от них. В этих кругах, иначе говоря, среди либералов, психоанализ выразил желанную половинчатость, колебание между радикальным гуманизмом и викторианским консерватизмом. Психоанализ стал суррогатом удовлетворения глубоко заложенного стремления человека к обретению смысла жизни, к подлинному соприкосновению с реальностью, избавлению от искажений и проекций, набрасывающих покрывало на реальность и на нас самих. Психоанализ стал суррогатом религии для городской буржуазии, которая не желала предпринимать более радикальных усилий. Здесь, в движении, они нашли все им необходимое — догмат, ритуал, вождя, иерархию, чувство, что истина у тебя в кармане и ты сам стоишь выше того, кто не про шел инициации. И все это без особых усилий, без глубокого понимания проблем человеческого существования, без критического видения собственного общества и того, как оно калечит человека, и при этом не будучи вынужденным менять собственный характер в том, что затрагивает не что существенное, — а именно, избавляться от жадности, злобы, глупости. Все, на что они решились, — отказ от некоторых либидоиозных фиксации и их перенос, и если это иной раз и имело значение, то уж никак не вело к тем характерологическим переменам, что необходимы для полного соприкосновения с реальностью. Из передовой и смелой идеи психоанализ превратился в безопасное кредо для тех перепуганных и изолированных представителей среднего класса, которые не нашли себе царства небесного в той или иной традиционной религии или социальном движении своего времени. Упадок либерализма находит свое выражение и в упадке психоанализа.

Часто говорилось, будто перемены в сексуальны. нравах, произошедшие после первой миро вой войны, сами по себе были результатом роста популярности психоаналитических доктрин. Я считаю такое предположение целиком ошибочным. Нет нужды вспоминать о том, что Фрейд никогда не был глашатаем сексуального либертинизма. Наоборот, он был, как я пытался показать это выше, человеком, чьим идеалом был контроль разума над страстями и который, включая и его личное отношение к сексу, жил согласно идеалам викторианских нравов. Он был реформатором либералом, пока критиковал викторианскую сексуальную мораль за ее избыточную суровость, при водящую иной раз к неврозу но это нечто совсем иное, нежели возвещенная 20–ми годами сексуальная свобода У этих новых нравов было много различных корней, важнейший из которых — развившаяся в последние десятилетия установка современного капитализма на всевозрастающее потребительство. В то время как главным принципом буржуа XIX в. было накопительство, средний класс XX в. подчиняется принципу непосредственного удовлетворения в потреблении, принимая правила потребления и не откладывая исполнение любого желания долее, чем это абсолютно необходимо. Эта установка относится как к потреблению товаров, так и к удовлетворению сексуальны. потребностей. В обществе, строящемся на основе максимального и непосредственного удовлетворения всех потребностей, не проводится больших различий между сферами этих потребностей. Психоаналитические теории были скорее не причиной такого развития, а удобной рационализацией этого процесса, пока речь идет о нуждах сексуальных. Если подавление влечений и фрустрация могут быть причиной невроза, то следует всеми средствами избегать фрустрации — а именно это проповедуют все те, кто занят рекламой. Этой страсти к потребительству и обязан своей популярностью психоанализ — как провозвестник сексуальной свободы, а вовсе не потому, что он был причиной новой сексуальной морали.

Если считать целью движения помощь человеку в разумном контроле над иррациональными страстями, то злоупотребления психоанализом свидетельствуют о трагическом крушении надежд Фрейда. Хотя либертинизм 20–х годов впоследствии уступил место более консервативным нравам, развитие сексуальной морали, как это мог заметить Фрейд на протяжении своей жизни, вовсе не вело к тому, что он предсказывал как желаемый эффект данного процесса. Но еще трагичнее тот факт, что разум, это божество XIX в., торжеству дела которого были посвящены все усилия психоанализа, проиграл великое сражение между 1914 и 1939 гг. Первая мировая война, победа нацизма и сталинизма, начало второй мировой войны — вот этапы отступления разума и душевного здоровья. Фрейд, горделивый вождь движения, видевшего свою цель в установлении мира разума, оказался свидетелем всевозрастающего социального безумия.