Миссия
Шрифт:
Выдрыхся — просто до безобразия. Давно так много и «бесцельно» не спал. Встал в восемь утра — свежий, как огурчик с грядки. И тут же побежал в спортзал, по дороге поздоровавшись с Амалией, возившейся на кухне. Она уже что-то жарила — вроде как пирожки. С ее умением готовить растолстеешь, как бочка!
Хмм… впрочем, мне это не грозит. Гомеостаз! Маятник стремится занять самую нижнюю, самую устойчивую точку в пространстве.
Попрыгал со скакалкой, поотжимался, побил по мешку — весь мокрый, как мышь! «Дыхалка» ни к черту. Легкие повреждены. Они заросли, да, раны закрылись, но объем-то уменьшился. Теперь придется их заново учить дышать. Развивать.
Знакомое дело, и очень неприятное дело — восстанавливать свою «дыхалку». Стопятьсот потов сойдет, пока вернешься к прежнему уровню тренированности. Хотя… гомеостаз поможет! Но все равно пока что трудновато.
Насиловать организм не стал, ограничился кардиотренировками, до железа почти и не добрался. Почти — потому что немного поработал гантелями — на плечи, на трапеции. Ну и поприседал — тоже с гантелями. Ноги надо держать в тонусе.
После тренировки зашел в душ и долго, с наслаждением плескался под струями горячей воды. И подумалось — а какого черта у меня нет сауны? Бани? Обязательно сделаю баню! Да еще и чтобы на дровах! Попариться, а потом с разбегу — бах! И в океан! Классно ведь!
Ольга с Амалией накрывали на стол, когда я вошел в гостиную. Ольгу с утра я не видел, потому поздоровался и подмигнул:
— Как спалось, красавица? Какие сны снились?
— Всякие… — улыбнулась Ольга, и взгляд ее метнулся в сторону, будто застеснявшись своих мыслей — выспалась, просто здорово! В больнице почему-то плохо спится…
— Еще бы не плохо! — вмешалась Амалия — Когда в соседней комнате твой мужчина при смерти, с дыркой в груди! Да я бы если бы с Серхио такое случилось — совсем бы не спала! Ты еще молодец, крепкая!
Я закусил губу: какого черта они все упорно нас с Ольгой постоянно ставят вместе? С чего они решили, что я с ней сплю? Но ничего не сказал. Ольга тоже ничего не сказала, потупила глаза и снова принялась раскладывать приборы.
Вообще-то кухонные дела совсем не ее уровень — она мой секретарь, машинистка, переводчица и все такое. Ей не по чину помогать Амалии накрывать на стол и готовить. Но она сама взялась ей помогать, а я и не протестовал — почему бы и нет?
Честно сказать, наверное я все-таки откровенное порождение советского строя: не могу разделять свой персонал по классам, тем более, если эти люди мне вовсе не чужие. Пабло я считаю своим другом, его жену — тоже, Серхио с Амалией родители Лауры, родители друзей (и тоже друзья!) — так как же я могу считать их просто персоналом и не сажать за свой стол?
Хотя когда ко мне приезжает Страус, или еще кто-то из чужих — Амалия и Серхио за стол не садятся. И я их не приглашаю. Тот же Страус, с его снобством и заносчивым «ндравом», может воспринять это если не как оскорбление, то как некое нарушение этикета — определенно. С детства выросший в достатке, в сени двух старейших аристократических семейств Америки, он ненавидит негров и презрительно относится к бедным людям. А тех, кто ему прислуживает, просто не видит в упор — воспринимает как стул, либо скамейку. Либо как тупую обезьяну. Так что сажать Страуса за стол с «тупыми обезьянами» было бы в высшей степени опрометчиво.
Кстати, мне было бы легче, если бы моя прислуга состояла из чужих людей. Вот тогда не было бы совсем никаких проблем — обычные отношения хозяина компании и ее коллектива. Никаких сантиментов и щекотливых ситуаций.
На своей новой вилле я так и поступлю — наберу новый персонал через агентство, подыскивающее работников, и тогда уже поставлю отношения со своими слугами на правильные рельсы.
До выезда на пресс-конференцию мы с Ольгой успели еще и поработать. Я надиктовал двенадцать страниц текста, и с чувством морального удовлетворения стал собираться на встречу с акулами пера.
Кстати, с некоторых пор я стал задумываться — а что мне надевать для выхода «в люди»? Должен же у меня быть свой, какой-то особый образ? Одеваться ярко-модно я терпеть не могу, тем более что мода в этом времени совершенно идиотская — какие-то глупые брюки-клеш, яркие рубашки-гавайки все в цветочках и клумбах. Да и сами штаны по здешней моде красят в безумные, безумные цвета! Кислотно-желтые, оранжевые, ярко-зеленые, вишневые — сплошное ЛГБТ!
Но жутче всего КЛЕТЧАТЫЕ штаны! Я когда впервые увидел эту жуть — меня даже смех разобрал. Идет такой парубок-модник, весь клетчатый, как ученическая тетрадка, и волосы локонами на плечи. Брр!
Подумывал выбрать стиль «милитари» — что-то похожее на военную форму, но решил, что это будет слишком уж вызывающе, и остановился на стиле «а-ля Хемингуэй». Свободные смесовые (лучше льняные) штаны, свитер — нарочито грубой вязки. Это для холода, для зимы. Летом — свободная рубашка, те же самые, только более тонкой выделки штаны. На ноги — хорошие дорогие полуботинки. Зимой, понятное дело, утепленные, летом — легкие светлые, все в дырочках. Или сандалии.
Подумывал бороду отрастить, чтобы выглядеть постарше, чтобы мой облик, сильно не соответствующий моим документам не бросался в глаза, но отказался от этой идее, снова стал бриться гладко и чисто, без какой-либо новомодной трехдневной щетины. Почему отказался? Да потому, что Ниночка меня попросила. Щетина и борода натирали ей нежную кожу. Ну а раз подруга просит, почему я не должен ей уступить в такой мелочи? Тем более что с непривычки и самому растительность на лице нравилась не так, чтобы очень. Вернее — совсем не нравилась. К бороде тоже нужно привыкать, а когда ты пятьдесят лет обходился без бороды, на шестом десятке ее заводить уже как-то и… трудновато.
Не бреюсь с утра того дня, когда я собирался на бой с Али. Весь в черной щетине, и да — теперь выгляжу лет на десять старше. И пусть, это хорошо. А что касается чьей-то там нежной кожи… обойдутся! Я не собираюсь как-то там особенно с ними нежничать. Сьюзен так вообще обожает грубый секс, она даже просила меня хлестать ее ремнем, и как минимум — лупить по заднице ладонью. Ладонью я согласился, а вот от садистского ремня отказался напрочь. Я не садист и никакого удовлетворения от истязания женщин (боже упаси!) не испытываю. Пусть ее Страус лупит.
В Нью-Йорк ехали с охраной — впереди мой кадиллак с Серхио за рулем, позади — тот самый фургон с толпой охраны. Кстати сказать, когда въезжали в город, навстречу пронесся здоровенный фургон, похожий на тот, в котором ехала моя охрана, а за ним штук пять полицейских машин, оглашающих окрестности заунывным воем сирен. И уже когда ехали по городу видел толпу народа с плакатами, на которых было написано что-то вроде: «Остановите полицейских!» «Долой власть, убивающую людей!» — ну и все в таком духе. Вокруг толпы метались полицейские, размахивая дубинками, на асфальте валялись то ли бесчувственные, то ли «сидячепротестующие», и выглядело все это очень даже тревожно. И кстати — в толпе стояли не только черные. Полным-полно бледнокожих — очкариков, дебелых мадам и всякой такой либероты и хиппарей. Само собой — «Мы за мир!» «Долой войну!» «Занимайтесь любовью, а не войной!».
Нет, я совсем не против мира, и согласен, что лучше лежать в постели с женщиной, а не воевать, но… нельзя же быть всепрощенцем. Нельзя валяться в постели, если нужно защищать свою Родину, свою страну. Когда фашисты напали на СССР у военкоматов на самом деле стояли очереди из добровольцев!
Впрочем — лозунг относился ко времени Вьетнамской войны, абсолютно непорядочной, антигуманной, и во время которой мы, то есть СССР были с правильной стороны.
Стоп! Что значит относился?! Что у меня с головой?! Относится! Она сейчас — война! Вьетнамская война идет полным ходом, и закончится только через три года! Впереди — кровь, смерть, тысячи и тысячи жизней, которые брошены в жернова войны! И кстати — теперь я знаю, о чем буду говорить с президентом США.