Чтение онлайн

— А если он невиновен? — с вызовом в голосе спросила Ольга.

— Он не ведет себя, как невиновный человек. Он любил её. Они ссорились. Так что то, что произошло между ними, вполне закономерно и объяснимо, — ответил Карлос.

Никакой закономерности в этом нет, думал Теодор, и такое убийство не может иметь ничего общего с любовью. Теодор вел машину, прислушиваясь к разговору, но сам не сказал ни слова. Поведение Рамона и в самом деле вызывало некоторые подозрения у того, кто не был близко знаком с Рамоном и не знал том, как серьезно тот относится к таким понятиям, как грех и вина. Теодор хотел быть беспристрастным. При обычных обстоятельствах любому нормальному человеку поведение Рамона, склонного к самобичеванию, могло показаться странным, если не сказать более. В юности Рамон отказался от многих искушений — ибо в понимании Рамона уже само по себе искушение было равнозначно греху. Когда ему было шестнадцать лет, он работал посыльным, и как-то раз шутливо рассказал Теодору о женщинах, что делали ему щедрые авансы. Он был серьезнее и порядочнее, чем большинство привлекательных молодых людей его возраста, и Теодор был вынужден признать, что именно это качество импонировало ему в Рамоне: свою внешнюю привлекательность он воспринимал, как должное и никогда не пытался использовать её для достижения каких бы то ни было собственных целей. В возрасте двадцати шести лет он впервые в жизни влюбился в женщину, которая, однако, не пожелала выходить за него замуж. Для Рамона это стало нешуточным потрясением. За годы знакомства с Лелией, он развил целую теорию о «грехе» и «искуплению», иными словами, это был путь к самоистязанию. Большинство молодых людей на его месте переключили бы свое внимание на другую женщину, на ту, что согласилась бы на предложение о замужестве. Или же он мог перебраться в Буэнос-Айрес, где у него жил родственник, обещавший устроить его на работу в свою фирму. «Он обещает уехать туда всякий раз, когда мы ругаемся, и он говорит, что я больше никогда его не увижу, — призналась как-то Лелия. — Но когда вчера вечером я сама предложила ему это, он прямо-таки взбесился. Иногда мне становится страшно, я боюсь его, Тео…» — Когда Лелия говорила об этом, на руке у неё виднелись синяки. Теодор хорошо запомнил тот их разговор. Такое не забывается.

Супруги Идальго вышли из машины на Авенида-Мадеро — похоже, Карлосу нужно было срочно опохмелиться — после чего Теодор вместе с Ольгой отправился прямиком домой. Она пригласила его к себе на чашку чая, но Теодор учтиво отказался.

— Вы же не собираетесь искать встречи с Рамоном? — спросила она.

— Сам ещё не знаю.

— Вы же уверены в его невиновности, не так ли, дон Теодоро?

— Пока ещё я ни в чем не уверен, донья Ольга. Иногда мне кажется, что он виновен, а иногда — что нет.

— Все с вами ясно, Тео. — Она задумчиво глядела на него из-за своей легкой черной вуали. Она умела шикарно выглядеть даже на похоронах. — Что ж, Тео, если соскучитесь, заходите в гости.

Теодор вошел в дом, открыв дверь своим ключом. Дома было тихо. Иносенса, видимо, вышла куда-то по делам, или же отправилась проведать Констансию. Она отказалась ехать на похороны, потому что считала это дурным предзнаменованием, о чем и сообщила Теодору, умоляя её простить.

Телефонный звонок нарушил плавное течение мыслей в голове Теодора и заставил его подняться с дивана.

— Привет, Тео. Это Рамон. Мы можем встретиться? — натянуто спросил Рамон, и в его голосе слышалось отчаяние.

— Да, конечно. А когда? Прямо сейчас?

— Мне сначала нужно кое-кого проведать. Я буду у тебя чуть попозже.

— «Попозже» — это когда?

— Еще пока не знаю. Часа через два-три.

— Хорошо. Я буду дома.

Рамон повесил трубку.

Поначалу Теодор задумался о том, станет ли Рамон обедать вместе с ним, но затем решил не волноваться об этом. Ведь все равно невозможно было предугадать заранее, когда Рамон соизволит заявиться к нему.

Иносенса вернулась домой и принесла вечерние газеты. В обоих изданиях более половины страницы занимали сообщения о смерти Лелии.

Все эти объявления были отмечены черными крестиками или даже целыми рядами черрных крестов. Здесь же в траурной рамке было помещено выражение глубокого соболезнования от Ксавьера Санчеса-Шмидта, искусствоведа. И ещё одно от какого-то клуба из Веракрус.

В дверь позвонили, и Теодор вскочил со своего кресла.

— Иносенса, это наверное Рамон. Будешь накрывать на стол, не забудь поставить второй прибор.

Но за ажурными воротами стоял незнакомый молодой человек. Немного помедлив на пороге, Теодор все же направился через дворик к нему.

— Что вам угодно? — спросил Теодор.

— Buenas tardes [393] . Это вы сеньор Шибельхут? — мило улыбаясь, поинтересовался молодой человек. — У меня тут есть одна вещица, которая, похоже, принадлежит вам. — С этими словами он указал на зажатый подмышкой бумажный пакет.

— Что это?

— Кашне. — Он выжидающе вскинул брови. — Разве вы не теряли кашне?

— Нет. — Теодор решительно покачал головой.

— А мне все-таки кажется, что теряли. Постарайтесь вспомнить. Несколько дней тому назад, ну?

— Я не терял никакого кашне. Где вы его нашли?

Молодой человек был явно разочарован.

— Здесь. — Он провел языком по пересохшим губам. — Вот тут, на тротуаре. Хорошее кашне. Я подумал, что, может быть, это вы потеряли. Adios, сеньор. — Он порывисто развернулся и быстро зашагал прочь.

Одна из уловок уличной шпаны, подумал Теодор. Если бы он решил взглянуть на кашне, парнишка наверняка сказал бы: «Если вы мне дадите десять песо, то можете оставить его себе. Вы же сами видите, что оно стоит, по крайней мере, вдвое дороже.» Теодор отпер ворота и выглянул на улицу, высматривая Рамона, но того не было видно ни с какой стороны. Зато паренек с бумажным пакетом подмышкой как раз дошел до угла и переходил на другую сторону улицы. Повернув голову, он взглянул через плечо на Теодора. Его дешевые, мешковатые черные брюки болтались на тощих ногах, словно портки, надетые на огородное пугало, и в какой-то момент это напомнило Теодору о тех смешных человечках — «…палка-палка-огуречик…» — которых он часто рисовал своей чернильной ручкой в нижнем углу открыток и писем к Лелии.

От предложенной выпивки Рамон отказался. Не снимая плаща, он присел на краешек дивана, положив руки на колени. Его била дрожь. Время близилось к полуночи.

— Я был у Эдуардо Паррала и Карлоса. Я сказал им, что невиновен, но не знаю, поверили ли они мне. Разве можно узнать, верит тебе человек или нет? — Его голос дрогнул, в нем появились истерические нотки. — А ты, Тео? Ты веришь в том, что я невиновен?

— Я тебе верю, Рамон, — соврал Теодор, не зная, что может натворить Рамон, если он скажет ему правду, признается в том, что сам не знает, чему верить. Ему было интересно, как Эдуардо отреагировал на подобный вопрос. Эдуардо был молодым и способным художником. Это был добродушный парень, который, хотя возможно, и сам был тайно влюблен в Лелию, однако это не мешало ему поддерживать добрые отношения с ним и с Рамоном. Теодор не мог себе представить Эдуардо во гневе, но только как он воспринял подобные оправдания? Теодор подошел к тележке, на которой были расставлены бутылки с выпивкой и налил два стакана, один из которых затем отнес Рамону.

— Вот, выпей. Тебе это поможет. Ведь у тебя, наверное, за целый день не было ни капли во рту, да?

— Нет. Нет, спасибо, Тео. Не хочу виски.

— Тогда, может быть, чаю?

— Нет. — Рамон энергично тер ладони о брюки.

— А Карлос тебе что сказал? — спросил Теодор.

— Он был каким-то притихшим. Я не знаю, что он говорил. А потом он выпил два стакана крепкого виски и приказал мне заткнуться. Он сказал, что это оскорбляло светлую память Лелии. Представь себе! Потом Изабель попыталась успокоить его и стала извиняться передо мной за него, потому что он, наверное, начал напиваться ещё задолго до моего прихода, а уж когда я уходил от них, то он и вовсе уже на ногах не стоял.

— Ничего удивительного… Карлосу она тоже нравилась.

Рамон рассмеялся.

— Она? Карлосу нравится любая симпатичная мордашка. Но он не имеет никакого права затыкать мне рот. Я пришел к нему, как к другу. Теперь же я навсегда вычеркну его из списка своих друзей. В этом своем университете, он окончательно впал в детство. Он ведет себя не как мужчина, а как сопливый мальчишка, который во все зависит от жены! И у него ещё хватает наглости приказывать мне заткнуться!

Теодор ответил не сразу.