Чтение онлайн

Музыка звучала очень громко. Зал лютеранского храма был маловат для симфонического оркестра. Поли сидела на предпоследнем ряду, но всё равно слишком близко к сцене. Похоже было, что не суждено будет осуществиться её надеждам на снятие внутреннего напряжения, сжимающего душу своими жёсткими объятьями уже более полугода.

В конце апреля произошло нечто совершенно неожиданное для неё. Подходя к парку, находящемуся возле её дома, по которому она так любила гулять, она замерла в неспособности увиденное вместить в своё сознание как реальность: на месте парка друг на друге лежали сотни деревьев и торчали высокие пни со свежими спилами.

Парк был насажен лет 100 назад (а может, и более). И всего несколько дней назад эти деревья, пробуждающиеся от зимней спячки, радовали глаза Поли проклёвывающимися листочками. Берёзы, липы, ивы, вязы, каштаны, ясени, буки, грабы, серебристые тополя и клёны: серебристые, яснолистные, ложноплатановые. Сосны и ели вовсю зеленели обновлёнными иглами. Только могучие дубы не спешили просыпаться. Поли обнимала свой клён яснолистный, и его биополе отзывалось в ней радостью и любовью.

И вот… все они повержены чьей-то безжалостной рукой. Из-под их веток, ещё зеленеющих нежными листочками, но уже обречённых на смерть, торчит молодая травка и цветочки. На заборе, огораживающем кладбище деревьев, палачи в настоящем, в будущем застройщики повесили циничную надпись «Смольный парк».

Поли долго не могла прийти в себя: как же такое возможно? Стала собирать подписи и начала обход властных инстанций городского и государственного значения в надежде приостановить массовые вырубки деревьев в их районе, и без того экологически неблагоподучном. Оказалась, что лично встретиться ни с одним из руководителей невозможно. Удалось только оставить заявления.

Через три дня – новая беда: оградили придомовую территорию между пятиэтажным домом, в котором жила Поли, и соседней пятиэтажкой. В их живописном дворике росло множество 35-ти летних красавиц берёз, посаженных первыми жильцами этих домов. Шесть из берёз компактной группой расположились под окном Поли. Слева в отдалении были сады жильцов дома. Ближе к дому недействующая водонапорная башня в окружении на удивление могучих акаций, благоуханием от которых в период цветения можно было начинать наслаждаться с большого расстояния, всё более упиваясь при приближении. Перед ними выстроились амфитеатром разновозрастные клёны, с каждым годом подрастающие и дающие новое потомство, а осенью на фоне уже оголившихся деревьев ещё долго ярко желтеющие листвой. Посреди двора находилось травяное футбольное поле. Чуть поодаль справа детская площадка и баскетбольное кольцо. И по всему периметру деревья, разные такие красивые живые деревья. Восходя, солнце окрашивало небо разнообразными неповторяющимися зорями, пробивалось веерами лучей через ветви, и, поднимаясь, двигалось к соседней пятиэтажке, загороженной от окна Поли развесистыми берёзами.

Здесь пташки свистали, будя поутру;

коты птиц гоняли; собачки играли;

бывало, и ламы сей двор посещали,

и лошадь с коровой паслись на лугу.

И этот пасторальный дворик огораживают за один день высоким забором, а на следующий день начинают пилить деревья.

Оказались безрезультатными все попытки Поли найти человека в административных, в природонадзорных органах и в природоохранной прокуратуре, который бы откликнулся и помог приостановить процесс уничтожения растений, одаривающих людей столькими благами, – процесс, принимающий общегосударственные масштабы.

Оператор TV снимал из окна Поли, как подпиленные стройные, высокие, уже зелёные, ещё живые берёзы падали.

В интервью журналистам TV мэр пообещал, что позже ответит – не за содеянное, конечно, – а на их вопросы. Но и от этого уклонился. И только через два месяца пришёл его письменный ответ, в котором разъяснялось, что всё законно. Отдел охраны природы администрации выдал порубочные билеты на 514 (здоровых, никому не угрожающих) деревьев парка и 127 деревьев во дворе (клёны и сады были вырублены сверх разрешённых, но кто же докажет, что они были), т. к. администрацией утверждены проекты о постройке на этих площадях множества многоэтажек. В этих проектах не предусмотрено оставлять деревья. Чиновников не волнует, что они защищают рядом живущее население: от вредных испарений отходов находящейся близко городской свалки; от запахов городской канализации, выплёскиваемой (чтобы обратом не потекла назад к центру города) в 150 метрах от школы, около озера, на которое в сезон приезжают отдыхающие со всего города (зловонное болото с торчащими погибшими деревьями простирается на сотни соток); от отходов свинобойни, выбрасывающей их в это же болото.

Но что же можно было ожидать от мэра, личные доходы которого связаны со строительством, и от отдела охраны природы, когда мэрия получает деньги не за сохранённые, а за срубленные деревья.

Теперь вместо пения птиц Поли будит шум стройки.

В надежде душевного умиротворения Поли и пришла на концерт.

Но поначалу ею воспринималось только буйство звуков, правда, нельзя сказать, чтобы хаотичное, в нём предчувствовалась направленность. Нечто внутренне противоречивое (или казавшееся таковым, так как противоречило её желанию отдохновения), но мощное в своём стремлении превзойти что-то, может самоё себя.

Вторая часть симфонии была значительно тише и мелодичнее, но показалась Поли слишком короткой, чтобы успеть расслабиться. Переливающиеся, тихоструйные волны – только пауза перед новым громозвучием, куда-то стремящимся, но она не улавливает куда, вроде бы даже вверх с нарастающей интенсивностью… и… вдруг резко обрывающимся, толи достигнув предела своего напряжения, толи для того, чтобы дать передышку захваченному ими слушателю.

И когда в следующей части, приходя в гармонию с умиротворяющим созвучием многоголосья, паря в его лёгком дуновении, Поли расслабляется и уже начинает наслаждаться, опять вздымается яростная волна и тащит её за собой. Нахлынули воспоминания о жестоком безумии человеческих деяний, и своей борьбе, не увенчавшейся успехом и отнявшей столько душевных сил.

Десять лет назад Поли оказалась в тисках депрессии, связанной с гибелью не растений, а людей. Она не знала, куда деться от накрывшего её отчаяния невозможности противостоять злу, приводящему к гибели невинных. Не помогали ни концерты симфонической музыки, ни созерцание красот природы, ни чтение худ. литературы. Излияния собственных чувств и мыслей в поэзии и прозе отвлекало на время. Но она снова и снова возвращалась к недавней трагедии. Рядом не было людей, разделявших её страдания, её представления о добре, зле, справедливости, патриотизме, её отчаяние по поводу утраты большинством этических ориентиров. Тексты стоиков (Эпиктета и Марка Аврелия) или «Утешение философией» Боэция могли перенаправить Поли от вроде праведного гнева (и в результате от уныния) на проблемы своей души, но на эти тексты она вышла позже.

Немного спасало излияние возмущения и боли в дневнике.

Беспутье поставлено целью.

Беспутным путём мы идём.

Но солнце и нас тоже греет,

а не обжигает огнём.

Ведь сердце живое есть в каждом.

Как истинный путь обрести,

быть может, оно нам подскажет.

И в каждом зажжён Богом разум.

Ему бы доверить пути.

Выводило из отчаяния обращение к творчеству Юрия Куранова, человека, ученицей которого Поли была. Она была уверена в значимости его творчества для всего человечества, и особенно для россиян. В сборнике миниатюр «Размышление после крещения» (дневниковых записях 1978 – 1980 годов, напечатанных только в 1995 году) он пишет:

«Вижу прекрасную картину Рылова "В голубом просторе», грустно и восторженно бьётся моё сердце.

По обыкновению не обращают внимания на дату написания картины. А дата 1918 год. Это год, когда Россия вступила со своей страшной обречённостью в пучину смерти, когда ненависть сделалась правилом жизни, а неотвратимое падение начало свой гибельный для всего русского народа путь.

Семь прекрасных бездомных свободных птиц улетают от пустынных, чуждых всякой жизни земель. На скалах снег и омертвение. Это образ России, проступающий образ нашего будущего. В этом смысле картина Рылова – пророчество».

Позже в эссе «Воспоминания о детстве» во взгляде Куранова появляется оптимизм.

«Время летит. Мы постепенно начинаем догадываться, что высокохудожественное творчество имеет значение и смысл тогда, когда оно не обслуживает те или иные интересы и инстинкты доминирующих в обществе лиц и группировок…

Кумиры, вожди и тираны живут по своим законам, и всякая попытка для человека талантливого и бескорыстного вступить в их сферу притяжения – гибельна для дарования…

Во всяком случае, те, кто хотел хотя бы прикоснуться к правде, были неизмеримо лучше и выше тех, кто самозабвенно и заливисто холуйствовал во всё горло.